Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 77 – СИрения

Я смотрел на две луны, плывущие в черном небе, и чувствовал не одиночество власти, а нечто новое. Уверенность. Силу от союза. От странного, немыслимого альянса между королем и его стражем. Чтобы защитить то, что стало для нас ценнее всего.

Эмилия

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руках окровавленную тряпку, и не могла согнать с себя оцепенение. Перед глазами стоял он. Грем. Истекающий кровью, с дикой яростью в глазах, но непоколебимый, как утес. И его слова: «Ассасины. Двое. Один мертв. Второй ушел». Они пришли за мной.

Мысль ударила под дых тошной волной. Это был холодный, расчетливый приказ на убийство. Кто-то заплатил за мою смерть. Кто-то наблюдал, ждал. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь. Но она шла изнутри.

Дверь скрипнула. Я вздрогнула, отпрянув к стене, сердце заколотилось в горле. В проеме стоял он. Грем. Он вернулся. Он был бледен под темной кожей, двигался медленно, осторожно, прижимая руку к перевязанному бокy. Его взгляд, тяжелый и усталый, нашел меня.

— Все нормально, — произнес он хрипло. — Доложил.

Я не могла вымолвить ни слова. Просто смотрела на него, на его раны, которые он получил… из-за меня. Раны, которые могли стать смертельными. Он пошатнулся, и инстинкт пересилил парализующий страх. Я рванулась вперед, подхватила его под руку, почувствовав, как он опирается на мое плечо всем своим могучим весом.

— Иди, садись, — прошептала я, ведя его к кровати. — Ты должен сидеть.

Грем не сопротивлялся, тяжело опустился на край, с глухим стоном, вырвавшимся из его груди. Он сидел, сгорбившись, уставившись в каменный пол, его спина, обычно такая прямая и неуязвимая, сейчас казалась сломленной. Я металась по комнате, принося чистую воду, свежие бинты, мазь, которую когда-то принесли для моих синяков. Руки дрожали. Мысли путались. Ассасины. Мертв. Ушел. Придут снова.

— Дай я… дай я перевяжу, — попросила я.

Он молча кивнул, не глядя на меня.

Я опустилась перед ним на колени. Вода в тазу окрасилась в розовый цвет. Я осторожно, пальцами, которые казались неуклюжими и деревянными, стала снимать старую, пропитанную кровью повязку. Он не дернулся, не застонал. Только мышцы на его животе напряглись в такт моим прикосновениям. Рана была глубокой, края ее были рваными, воспаленными. От вида ее свело живот. Кто-то хотел так же поступить со мной. А он встал на пути.

— Прости, — вырвалось у меня шепотом. — Это из-за меня…

— Не твоя вина, — его голос прозвучал прямо над моей головой, низко и устало. — Их выбор. Их вина.

Я промывала рану, стараясь быть как можно нежнее. Мои пальцы скользили по его коже — горячей, покрытой сетью старых шрамов и синяков. Каждый шрам — история. Каждый синяк — битва. Он был весь — воплощение силы и боли. И сейчас эта сила была искалечена из-за меня.

Я накладывала мазь, чувствуя, как под пальцами вздрагивает его тело. Затем — свежий бинт. Мои руки, наконец, перестали дрожать. В этом простом действии — промыть, намазать, перевязать — была странная, успокаивающая ясность. Я могла это исправить. Хотя бы это.

Я добралась до пореза на его щеке, до разорванного уха. Он сидел неподвижно, позволив мне прикасаться к своему лицу. Его дыхание было ровным, глубоким. Он смотрел куда-то поверх моей головы, но я чувствовала, что все его внимание здесь, на кончиках моих пальцев.