Книга Истинная для двоих. Пленница желания, страница 49 – СИрения

Я опустил меч, тяжело дыша, грудью впитывая холодный воздух. Пот стекал по лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Но физическая боль была ничто, сущий пустяк по сравнению с той, что сидела в груди острым камнем. Это была боль от крушения всего моего мира. Он не сильнее меня. В схватке один на один я могу его сокрушить. Он — другой. Иной породы, иной закалки. И она, моя дикая, чудесная, непонятая никем, кроме меня, откликается на это «другое». В нем она видит сложность, а во мне — лишь простую, удобную тень.

Я посмотрел на свои руки. Грубые, покрытые шрамами, сильные только для того, чтобы ломать и крушить. Руки, которые могут держать меч, могут строить укрепления, могут нести ее на себе километры, но не могут пропеть по ее коже ту песню, от которой она замирает с закрытыми глазами. А его руки… его тонкие, длинные пальцы, привыкшие сжимать скипетр, могут приказывать. Могут создавать целые миры одним словом. Могут заставлять ее тело, ее душу петь сложные, многоголосые песни, которых я никогда не услышу и не пойму. С грохотом, от которого содрогнулась тишина плаца, я швырнул меч на землю. Звук эхом раскатился по пустому пространству, подчеркивая мое одиночество.

Бороться? Сражаться? Против чего? Против ее собственной сущности? Против той части ее, что тянется к его сложности, к его власти, к той глубине, которую он ей открыл? Я проиграл. Не ему. Себе. Своей простоте. Своей вере в то, что любовь — это только действие, только жертва, только сила. Оказалось, ей нужны еще и тишина, и намеки, и интеллект.

Я медленно опустился на колени, уставившись в каменную крошку под ногами. Гнев ушел, выдохшись, как ураган, оставив после себя лишь горькую, щемящую, всепоглощающую усталость. Усталость от борьбы с призраком, которого нельзя сокрушить ударом меча. Она не будет моей. Не полностью. Не так, как я хочу, чтобы она принадлежала только мне, телом и душой. Но, может быть… может быть, она может быть нашей?

Мысль, которая раньше вызывала ярость, дикое отрицание, теперь показалась… единственно возможной. Единственным якорем спасения в этом море отчаяния. Не поражением. Компромиссом. Горькой, но необходимой пилюлей. Единственным способом не потерять ее совсем, не быть вычеркнутым из ее жизни навсегда. Он даст ей ум. Власть. Тот самый сложный мир, который манит ее. Я дам ей сердце. Верность. Горячую, простую, как хлеб, преданность. То, чего он, холодный расчетливый правитель, никогда не сможет дать. Он сможет завоевать ее разум, но ее сердце… ее сердце, я чувствовал это в самой глубине своей раны, все еще могло быть моим.

Между льдом и пламенем. Между его холодным интеллектом и моей пожирающей страстью. Это было больно. Унизительно. Это резало по живому, по всем моим понятиям о чести и собственности. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем стать для нее просто воспоминанием, тенью, оставшейся за порогом ее новой, сложной жизни с ним.

Я поднялся с земли, отряхнул руки. Решение не принесло покоя. В душе по-прежнему бушевала буря из обиды, горечи и ревности. Но оно принесло ясность. Я больше не буду бороться с ним. Я буду бороться за нее. За ее право выбирать. И если ее выбор падет на нас обоих, если ее сложной натуре потребуются и пламя, и лед… что ж. Я приму это. Я буду тем пламенем, что согреет ее, когда его холод станет невыносим.