Книга Я влюбилась не в того отца, страница 43 – Ауриния Лавр

— Но… но он запрещает няне общаться со мной! — выпалила я, цепляясь за последнюю соломинку. — Пишет мне в полночь, требует отчетов!

— Это его стиль общения, — ответила женщина, слегка приподняв бровь. — Неэстетичный, но не противозаконный. Он объяснил, что это его первый опыт воспитания ребенка, и он переживает. Мы оставили рекомендации по более открытому общению, но оснований для вмешательства нет.

— Спасибо за бдительность, Алиса Сергеевна. Лучше перестраховаться. Но в этот раз — ложная тревога. Для окончательного урегулирования конфликта, пригласите законного представителя Тимофея Вершинина на разговор.

Заведующая посмотрела на меня с легким упреком и удалилась со мной из кабинета.

— Алиса, надо быть аккуратнее с такими заявлениями. Это серьезно.

Иван приехал через двадцать минут. Лицо — каменное. Глаза — черные, бездонные. Он не посмотрел на меня. Вообще. Прошел мимо, как будто я невидима, как воздух.

Забирать Тиму пришла Галина Петровна.

— Алиса Сергеевна, можно вас на минуточку? — спросила она мягко, но в голосе звучало что-то необычное. Почти тревожное.

Мы вышли в пустой коридор. Она прислонилась к стене, поправила платок на голове и посмотрела на меня.

— Ваня… Иван Александрович… он вам ничего не рассказывал?

— О чем?

— О себе. О семье. О том, почему он один с Тимофеем.

Я покачала головой. Молча. Сжав губы. Я не хотела с ней сейчас говорить.

— Ах, девочка… — вздохнула она. — Он ведь не умеет. Молчит. Думает — лучше так. А получается хуже.

Она помолчала, будто собираясь с мыслями.

— Я их обоих нянчила, — вдруг сказала она. — Ваню и Сережу. Еще когда родители живы были.

— Кого “обоих”?

— Братья они, — продолжила Галина Петровна, глядя куда-то вдаль, будто видела их маленькими. — Ваня старший, Сережа младший. Я думала — оба вырастут хорошими. Особенно Ваня. Такой серьезный, ответственный. Всегда за братишку горой стоял.

Она перевела взгляд на меня. Глаза ее стали печальными.

— А Сережа… красивый был, ласковый. Но слабый. Всегда искал легкий путь. Он стал слабым. Пил. Бил жену. А Иван... Иван чувствовал вину за то, что не смог помочь брату, что не спас его от самого себя.

— Вы… вы о чем? — прошептала я, хотя уже знала. Уже чувствовала, как под ногами рушится последний камень уверенности.

— Тимофей — сын Сергея, — сказала Галина Петровна тихо, но каждое слово ударило, как молот. — Не Ивана. Ваня его забрал, когда стало совсем невмоготу. Когда понял — если не он, то никто.

— А мама… она…

— Она проходит реабилитацию. Катя, жена Сергея, после всего, что с ней было, в тяжелой депрессии и не может сейчас заботиться о ребенке.

Голос Галины Петровны дрогнул.

— Он не мог смотреть, как брат ломает женщину. Как ребенок это видит.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах не было укора. А боль. Боль за него.

— Он не тот, за кого вы его приняли, Алиса Сергеевна. Он не злой. Он просто… сломанный. И очень одинокий.

Я не могла говорить. Не могла дышать. Перед глазами мелькали обрывки: рисунок Тимки — «папа ее бьет», синяк на руке, мои записи, скриншоты сообщений, холодный взгляд Ивана… и теперь — эта правда. Горькая, уродливая, настоящая.

Я едва не разрушила ему жизнь. Я сама стала тем самым «монстром» — человеком, который судит, не зная. Который видит только вершину айсберга, а под ней — целый мир боли.