Книга Искры осени, страница 75 – Л. В. Риверс

Воспоминание ворвалось без спроса — острое, как осколок стекла. Марк тоже был заботливым. Очаровательным, чутким. Он смешил меня, обнимал, когда я плакала, обещал весь мир. А потом пришли упреки, холодные молчания и жестокие слова. А потом я узнала, что всю свою нежность он дарит другой.

Желудок скрутило. Я закрыла глаза, плотно сжав губы, ненавидя то, что прошлое по-прежнему сочится в этот момент. Что я не могу просто… позволить себе быть счастливой.

Потому что я ведь счастлива, правда?

Тепло его руки, тихое касание его дыхания на моей шее, ломота в теле — напоминание о том, как сильно я его хотела… и как сильно хочу до сих пор. Где-то глубоко во мне жило странное удовлетворение — не только физическое, а гораздо большее. Будто часть меня вспомнила, каково это — быть желанной. Быть выбранной.

Но страх все равно грыз. Что, если я снова ошибаюсь? Что, если это еще одна история, начинающаяся с нежности и заканчивающаяся шрамами?

Я открыла глаза и уставилась на солнечные полосы, прорезающие комнату, пытаясь дышать сквозь тугой узел в груди.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я выбралась из-под одеяла, задерживая дыхание, будто даже шорох воздуха мог его разбудить. Дин один раз пошевелился, его рука сжалась крепче, но тут же расслабилась. Облегчение перемешалось с чувством вины, когда я тихо выбралась из постели, собрала с кресла платье и подняла с пола шарф. Сапоги казались невыносимо громкими, пока я несла их в руке, крадучись к двери, как воровка.

В доме стояла тишина — та, что давит на барабанные перепонки. Я прошла на кухню, оглядывая столешницы в поисках шляпы. Пусто. Сердце колотилось так, будто каждая секунда имела значение, будто если я уйду незамеченной, то смогу убежать и от бури, все еще бушующей внутри.

И тогда я ее увидела.

Фотография, прикрепленная к холодильнику дешевым магнитом. Дин и Лана — его рука обнимает ее за плечи, ее улыбка сияет, обнажая щербинку между зубами. Судя по размеру девочки, снимку два, может, три года.

Рамка была ярко-розовой, украшенной сердечками и блестками, а внизу крупными буквами, будто напечатанными или отредактированными на компьютере, красовались слова: «Я люблю маму».

Горло сжалось. Подарок ко Дню матери. Фотография для той, кто так и не пришел ее забрать.

Я осторожно сняла снимок, пальцы дрожали.

А когда перевернула его, сердце раскололось надвое.

Вся оборотная сторона была исписана детской неровной рукой — буквы плясали, некоторые перевернуты, строчки сбивались.

«Для того, кто никогда меня не оставлял. Я люблю тебя, папа».

Я сжала губы, слова расплылись, глаза защипало. Грудь сжала резкая и тяжелая боль, к которой я не была готова. Эта девочка, покинутая матерью, цепляющаяся за единственного родителя, который остался. Дин, несущий все это на своих плечах, старающийся быть ей всем, когда кто-то другой выбрал уйти.

Это разбило меня.

Потому что при всем моем страхе снова быть раненой — я не была единственной, кто жил со шрамами.

И вдруг, уйти без слова уже не казалось спасением.

«Никогда не оставлял».

Эти слова жгли меня, снова и снова, будто выжженные на внутренней стороне черепа. Пальцы крепче сжали фотографию, детские каракули расплывались сквозь пелену слез.

А был ли Дин тем самым человеком? Тем, кто остается. Тем, кто несет тяжесть, делит боль и не выходит за дверь, даже когда становится невыносимо тяжело.