Книга Мой развод. История болезни, страница 48 – Лера Корсика

— А если я не уйду?

Я подошла к нему вплотную. Посмотрела снизу вверх — в его злые, растерянные глаза.

— Тогда я подам заявление в полицию, что ты меня избиваешь, — спокойно сказала я. — И угрожаешь ребёнку. Наставлю себе синяков, это несложно, кожа у меня нежная. И на работу к тебе отнесу. И у меня найдутся свидетели. Мама, соседи, Лена. Хочешь, чтобы вся клиника узнала, какой ты на самом деле?

Он шагнул назад. Будто я ударила его. Будто я была не хрупкая женщина, а стена, которая двигалась на него.

— Ты чудовище, — прошептал он.

— Это ты чудовище, — ответила я. — Я просто защищаю своего ребёнка.

Он вышел из спальни. Я слышала, как он прошел на кухню, как открыл холодильник, как звякнула бутылка. Пьёт. Конечно, пьёт. С горя. Или с радости. Какая разница.

Я посмотрела на стопку его вещей на кровати. Взяла сумку, начала складывать. Аккуратно, методично, без злости. Просто делала дело. Просто занять хоть чем-то руки.

Когда сумка наполнилась, я вынесла её в прихожую. Поставила у двери.

— Твои вещи, — сказала я, глядя на него — на кухне, с бутылкой на столе, опухшего, жалкого, чужого.

Он ничего не ответил. Только кивнул.

Каких же трудов мне это стоило — эта каменная маска. Каких усилий — говорить спокойно, когда внутри всё кипело. Когда хотелось заорать, разрыдаться, броситься на него с кулаками, расцарапать его самодовольную рожу.

Но я держалась.

Ради Вари. Ради себя. Ради того будущего, которое я строила — по кирпичикам, по кусочкам, из руин.

Ушла в ванную. Мне тоже нужно было сделать ревизию своих вещей. Собиралась-то я впопыхах. И непонятно уйдет он завтра или встанет в позу. Нужно было быть готовой к любой развязке.

— Справимся, — прошептала я себе. — Я справлюсь.

Я легла спать в спальне, закрывшись на замочек дверь. Хлипкий, ни от чего не защищающий, но дарящий мнимую преграду между мной и этим человеком-оборотнем, который спал в соседней комнате.

Еще и подперла дверь стулом. Для надежности. Так, чтобы он упал с грохотом, если «некоторые» вдруг ночью решат, что хотят попасть ко мне в спальню.

Я догадывалась, что после активных возлияний его может потянуть на «потрындеть за жизнь».

Увольте!

За Варю не беспокоилась. Дочка обычно спала крепко. Разве что я ее иногда будила в туалет, но это при условии, если много морса набуздырится. Здесь же папа ее разносолами явно не баловал.

Спала я плохо.

Просыпалась от каждого шороха. То казалось, что Варя плачет — подскакивала, прислушивалась, вслушивалась в тишину. Тишина аж давила. Ложилась обратно.

То слышала шаги в коридоре — замирала, сжималась в комок, считала удары сердца. Шаги стихали. Снова тишина.

Под утро я провалилась в тяжёлое забытьё — без снов, без мыслей, просто чёрная яма, в которую я упала от усталости.

Но забытье длилось недолго. Устала лежать. Встала ни свет ни заря.

За окном ещё было серо, фонари не погасли, город спал. Я оделась, на цыпочках прошла мимо Диминой двери — оттуда доносилось ровное, тяжелое дыхание. Спит. Хорошо. Меньше проблем.

На кухне я огляделась и провела ревизию.

Грязную посуду брезгливо собрала и сложила в посудомойку. Вот же свинья! Даже кнопку нажать лень. Распахнула форточку, проветрить.

Пустой холодильник встретил меня голодным урчанием мотора. Я открыла дверцу — внутри было тоскливо и сиротливо. Несколько яиц в лотке, остатки молока на дне бутылки, засушенный кусок сыра, который никто не удосужился завернуть в пленку. И больше ничего. Ни овощей, ни мяса, ни хлеба. Пустота.