Книга Мой развод. История болезни, страница 26 – Лера Корсика

— Но я же мать, — мама всхлипнула. — Я должна была видеть. Должна была уберечь тебя от неё.

— От кого? — я усмехнулась горько. — От родной сестры? Как ты могла уберечь? Запереть её? Не пускать на нашу свадьбу? Не приглашать в дом? Ты не виновата, мама. Мы все не видели. Мы все верили. Потому что кто ж поверит, что родная сестра способна на такое?

Мама подняла на меня глаза. В них была такая боль, что у меня самой защемило в груди.

— Как же так, Полина? — прошептала она. — Как мы не рассмотрели под боком такую змею? Мы же с ней жили, мы её растили, мы в душу ей заглядывали…

— Не знаю, мама, — я покачала головой. — Не знаю. Наверное, потому что мы не хотим видеть плохое в тех, кого любим. Мы думаем — родная кровь, сестра, дочь. А она… она выбрала быть змеей. Это её выбор. И теперь — её жизнь. Без нас.

Мама вытерла слезы. Вздохнула глубоко, шумно.

— И что теперь? — спросила она.

— А теперь, — я выпрямилась, — теперь мы будем жить. По-настоящему. Без них. Я выйду на работу, встану на ноги, подниму Варю. Ты будешь рядом — как бабушка, как опора. Мы сами себе семья. И нам никто больше не нужен.

Мама смотрела на меня, и в её глазах постепенно гасла боль, а на смену ей приходило что-то другое. Суровое. Боевое.

— А он? — спросила она. — Он будет Варю видеть?

— Будет, — сказала я. — Если захочет. Я не буду мешать. Она имеет право знать отца. Но жить с ним — нет. И никогда больше он не будет частью моей жизни.

— А она?

— А она, — я усмехнулась, — она для меня умерла. Нет у меня больше сестры.

Мама кивнула. Молча. Потом встала, обняла меня. Крепко, по-матерински.

— Мы справимся, дочка, — сказала она в мои волосы. — Мы с тобой бабы крепкие. Не таких хоронили.

Я засмеялась сквозь слезы.

— Мам, ну кто кого хоронит?

— А вот так и хороним, — она отстранилась, посмотрела мне в глаза. — Похороним эту историю. Забудем, как страшный сон. И начнем новую. Хочешь, я пельменей налеплю? Ты любишь же с мясом, а Варюшке с творогом…

— Мам, да уже ночь скоро, — я улыбнулась.

— А что ночь? — мама уже открывала холодильник, доставала мясо. — Ночь — самое время для разговоров. И для пельменей. Садись помогать, чего расселась.

Я села. Мы лепили пельмени, молчали, и это молчание было уже другим — не тягостным, не давящим. А спокойным, домашним, теплым.

Где-то за окном мирно засыпал город. Я смотрела на мамины руки — в муке, быстрые, умелые. И думала: хорошо, что она у меня есть. Хорошо, что я не одна.

— Мам, — сказала я.

— М?

— Спасибо, что поехала к ней. Что не побоялась.

Мама помолчала.

— Я бы её убила, наверное, — сказала она просто. — Если бы можно было.

— Не надо никого убивать, — я покачала головой. — Они сами себя убьют. Своей же грязью.

Мама посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло уважение.

— Ты стала другой, Полина, — сказала она. — Жестче.

— Пришлось вдруг резко повзрослеть. Когда розовые очки бьются, сложно оставаться наивным, — ответила я.

Мы снова замолчали. Лепили пельмени. Думали каждая о своем.

А в голове у меня крутилось одно: «Я смогу. Я всё смогу. Ради себя. Ради Вари. Ради мамы. Мы построим новую жизнь. Предателям в ней не будет места».

Мы лепили пельмени и вареники до двух часов ночи. Налепили целую гору — с мясом, с творогом, даже с вишней, которую мама нашла где-то в морозилке. Вроде столько было и не нужно, но мы нашли в этом некий дзен.