Книга Без права на ошибку. Том 2, страница 108 – Рене Эсель

— Ты. Никуда. Не пойдешь, — бесцветно выдыхает Олег.

— А я не спрашиваю, Шершнев.

Поджимает губы. Замечаю их страдальческое подрагивание. Оно вибрирует у меня в груди, покушается решительность. Стремиться подставить под сомнение то, что я делаю.

— Лен, — болезненно шепчет и делает шаг вперед.

Отшатываюсь. Массивная фигура замирает, полностью загородив проход.

— Отойди от двери.

— Нет.

— Шершнев, подвинься! — вскрикиваю от переполняющих эмоций.

Еще чуть-чуть и сама запулю что-нибудь ему в голову.

От бешенства трясет. Я не могу его видеть. Находиться рядом. Ничего не могу.

Я просто хочу, чтобы он исчез.

Кадык Олега дергается, а он отрицательно машет головой.

— Не пущу.

— Не делай еще хуже, — рычу через стиснутые зубы.

Опять машет. Как заведенный, трясет, от чего отросшие волосы налипают на вспотевший лоб. Нервно теребит волосы.

И не сводит взгляда с чемодана возле меня.

— Мы поговорим. Утром, — лепечет, сглатывая вязкую слюну. — Мы все обсудим и решим. Я ничего сейчас не соображаю, ты на взводе.

— Я еще и виновата?

— Нет, нет, — морщится и трят ушибленную грудь. — Ты ни в чем не виновата. Только я, Лен. Я все исправлю, честно. Сделаю все, что захочешь. Два проекта, три, десять. Сколько хочешь, правда. Я передам дела в компании твоей семьи обратно, как только поправится Семен Вениаминович. Погружусь в проекты, если тебе нужна моя помощь. А Воробьев, — Олег запинается и сжимает кулаки до звонкого хруста суставов, отражающегося в полной тишине.

Замираю. Обращаюсь в слух. Похороненная за кучей разломанных осколков надежда показывает светлую макушку. Тянется к свету и ядом разливается по измученным стонущим мышцам.

Просто скажи, что ты мне веришь.

Я сразу все тебе расскажу. Мы сядем и вместе посмеемся.

Расскажу про папу. Ты страшно обрадуешься. Да, пол ночи мы потратим на то, чтобы разобрать завалы, но это будет последняя каменоломня в нашей жизни.

Мне не придется бояться каждый раз, когда к тебе подходит кто-то из наших старых знакомых.

И мне больше никогда не будет так унизительно и страшно возвращаться домой.

— Что с Воробьевым? — едва слышно подталкиваю его.

Кончики пальцев подрагивают от нетерпения. Я хватаюсь за едва дышащую надежду двумя руками и крепко прижимаю к себе.

Пожалуйста, Олег.

Я ведь так сильно тебя люблю.

Глаза печет, а под веками собралось кислотное облако. Оно кусает измученные радужки, щиплет воспаленную слизистую.

Потому что я никуда не хочу уходить.

Несмотря на весь ужас произошедшего, несмотря на раздирающую изнутри боль, я просто не смогу сделать и шагу отсюда, если у нас есть шанс.

Потому что если ты мне веришь, весь сегодняшний день больше никогда не повторится. Останется в темной апрельской ночи и развеется со временем на микрочастицы в моей памяти.

— Вы же, — кашляет и трет глаза, пока я ловлю каждое движение. — У тебя же с ним не серьезно? Не может быть серьезно. Вы слишком мало знакомы.

Разочарование ледяной волной окатывает с головы до ног. Светлая макушка исчезает под толщей воды, которая беззвучным потоком льется из-под век.

Растягиваю губы в грустной улыбке.

— Ты просто пообещаешь, что больше никогда не… свяжешься с кем-либо. Проинвестирую ему что-нибудь, чтобы не трепался. А мы все переживем, Лен, клянусь тебе. Забыть это, конечно, очень сложно, но я что-нибудь придумаю…