Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 55 – Ева Шах

Потолок. Не мой — выше, белый, с едва заметной трещиной у люстры. На люстре — пыль. Я машинально отметила: не убирается. Или убирается, но редко. Или убирает не он.

Я медленно повернула голову.

Он спал.

Гордеев. Кирилл. Кир — как я назвала его прошлой ночью, когда всё уже случилось, когда не было сил на «вы» и «Кирилл Сергеевич», когда остались только мы — два человека, которые слишком долго боялись чувствовать и наконец перестали бояться.

Он спал на спине, раскинув одну руку в сторону — той самой, что не лежала на моей талии. Лицо во сне было другим. Не тем ледяным, непроницаемым, которое я привыкла видеть в офисе. Не тем насмешливо-опасным, каким он смотрел на инвесторов. Другим — расслабленным, почти уязвимым.

Ресницы — длиннее, чем я думала. На щеках — тени от скул, такие глубокие, что кажется, будто кто-то провёл по лицу резцом. Губы чуть приоткрыты — дышит ровно, глубоко. На виске — тот самый шрам, который я заметила вчера в гримёрке. Белёсая полоска, похожая на молнию. Я тогда не спросила, откуда он. Сейчас подумала: может, и не спрошу никогда. У каждого есть шрамы, которые не хочется объяснять.

Он был красив. Не той глянцевой красотой, от которой сходят с ума девочки-подростки. А другой — взрослой, опасной, как нож, который может порезать, но без которого не нарежешь хлеба к ужину.

Я смотрела на него и не верила.

Это я. Снежана Громова. Домохозяйка. Мать двоих детей. Женщина, которую десять лет называли «женой Соболева». Лежу в постели мужчины, который ещё месяц назад был для меня мифом, легендой, человеком с обложки глянца.

И мне не страшно.

Странно. Должно быть страшно. Должна быть паника, утреннее «что я наделала», лихорадочные сборы, пока он не проснулся. Но вместо этого — тишина. Внутри. Как будто всё встало на свои места. Как будто я всю жизнь спала не в той постели, не с тем мужчиной, не в той жизни.

Я осторожно, стараясь не разбудить, провела пальцем по его руке — от локтя до запястья. Кожа тёплая, гладкая, под пальцами — твёрдые мышцы. Он не спортсмен, не качок. Но в нём чувствуется сила — та, которая не напоказ, а внутри. Как пружина.

Он шевельнулся. Я замерла.

— Подглядываешь? — голос хриплый, сонный, но в нём уже просыпается знакомая насмешка.

— Изучаю, — ответила я шёпотом. — Материал для будущих эскизов.

— И как, вдохновляющий материал? — он открыл глаза. Серые, мутные со сна, но уже опасные.

— Очень, — честно сказала я. — Особенно шрам на виске. И татуировка.

Он замер.

— Откуда ты знаешь про татуировку? — спросил он.

— Я же говорила: изучала, — улыбнулась я. — Ночью. Когда ты уснул.

Это была правда. После всего, когда он отключился — усталый, расслабленный, впервые за долгое время позволивший себе просто быть, а не контролировать, я лежала рядом и рассматривала его. Как карту. Как коллекцию. Как человека, которого боялась потерять, ещё не успев найти.

На левом плече, там, где ключица переходит в дельту, — маленький чёрный силуэт. Волк. Или собака. Трудно разобрать в полумраке. Но пасть оскалена. Глаза — две белые точки.

— Что это значит? — спросила я тогда, проведя пальцем по рисунку. Он уже спал — или делал вид. Не ответил.

Сейчас я повторила вопрос:

— Что значит татуировка?

Он помолчал. Потом сказал:

— Это напоминание. Что я — не домашний пёс. Что меня не приручить. Что я кусаюсь, когда пытаются посадить на цепь.