Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 47 – Ева Шах

Я постучала.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Голос у него был — утренний. Чуть хриплый, как будто он не спал, но точно не отдохнувший. Или спал, но мало. Или не спал вообще, а всю ночь читал сводки о том, как «неизвестные инсайдеры» разбирают нашу вчерашнюю победу по косточкам.

Я вошла.

Кабинет Гордеева — не тот, куда я приходила на собеседование, а его личный. Маленькая, почти монашеская комната на третьем этаже. Стол, заваленный бумагами. Три экрана на стене, на одном из которых — графики, на втором — текст, на третьем — фотографии моделей с вчерашнего показа.

Никаких личных вещей. Ни одной фотографии. Только кофейная кружка — чёрная, без надписей, затертая до блеска. И запах — тот самый, терпкий, с нотками кожи и апельсина, который теперь ассоциировался у меня только с ним.

— Вы рано, — сказал он, не оборачиваясь. Сидел за столом, в том же чёрном свитере, что и вчера. Или в новом, но точно таком же. Волосы чуть влажные — только из душа. Лёгкая небритость стала ещё заметнее.

— Вы сказали «в 8:30», — ответила я, закрывая за собой дверь. — Я пришла в 8:30. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Надеюсь, ваши часы сегодня не спешат.

Он усмехнулся, повернулся на стуле.

— Сегодня они идут ровно, — сказал он. — Я их специально проверил. Хотел посмотреть, придёте ли вы вовремя после вчерашнего.

— И что, пришла бы, даже если бы они спешили, — ответила я, садясь на стул напротив. — Я больше не опаздываю. Это унизительно.

— Привыкайте, — сказал он, разворачивая ко мне один из экранов. — В этом бизнесе унизительно всё. Особенно — первые полгода.

На экране была таблица.

Я думала, что после вчерашнего меня уже ничем не удивить. Я думала, что самое страшное — это выйти на сцену перед инвесторами, которые смотрят на тебя как на цирковую собачку. Я думала, что самое унизительное — это объяснять журналистам, почему твой бывший муж ворует твои эскизы.

Я ошибалась.

Самое страшное — это таблица. С цифрами. Красными.

— Это наш бюджет, — сказал Гордеев, водя пальцем по экрану. — Точнее, то, что от него осталось после вчерашнего.

Я смотрела на цифры и не верила своим глазам.

— Это… это невозможно, — выдохнула я. — Мы же вчера получили предварительные соглашения от трёх инвесторов. Артём говорил…

— Артём говорил то, что ему сказали инвесторы до того, как прочитали утреннюю сводку новостей, — перебил Гордеев. — А утренняя сводка новостей гласит: «Скандал вокруг «Свободы»: плагиат или вдохновение?», «Громова против Соболева: война брендов или личная месть?» и самый вкусный заголовок — «Инсайд: Nord Capital отозвал предложение после проверки репутации креативного директора».

У меня пересохло во рту.

— Но мы же не брали у них деньги, — сказала я. — Мы отказались.

— Неважно, — отрезал он. — Важно то, что они публично заявили: «Мы передумали, потому что не уверены в надёжности проекта». Это — как клеймо. Другие инвесторы теперь будут думать: «А что знает Nord Capital, чего не знаем мы?».

— Но это нечестно! — я вскочила со стула. — Мы сделали всё правильно! Мы отказались от их условий! Мы показали коллекцию! Все были в восторге!

— Все были в восторге от платьев, — спокойно сказал Гордеев. — А деньги дают не за платья. Деньги дают за уверенность в том, что платья продадутся. И вот здесь, — он постучал пальцем по столу, — у нас проблема. Потому что уверенность — это про репутацию. А репутация сейчас — под ударом.