Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 11 – Ева Шах

Я поймала такси — старенькую «Шкоду» с потрёпанным сиденьем и водителем, который слушал шансон на всю громкость. Назвала адрес. Откинулась на сиденье, закрыла глаза.

За окном проплывала Москва — огромная, сумасшедшая, прекрасная. Золотые купола, стеклянные башни, старые улочки, новые высотки. Город, который я когда-то хотела покорить. Город, который меня предал. Город, который я теперь хочу завоевать заново.

И впервые за десять лет я чувствовала, что я — не тень своего мужа, не функция, не мебель, не приложение к кошельку. Я — Снежана Соболева. Дизайнер. Волчица. Которая только что вышла на охоту.

— Понедельник, — прошептала я, глядя на своё отражение в стекле. — Я буду готова. И ты, Гордеев, ещё пожалеешь, что назвал меня волчицей. Потому что волчицы не просто творят историю. Они переписывают её под себя. — Я улыбнулась. — И кусаются. Больно.

Таксист, услышав это, покосился на меня в зеркало заднего вида и предусмотрительно сделал музыку тише.

Умный мужик.

Квартира встретила меня запахом борща. Не того изысканного, ресторанного, который подают в маленьких мисочках с веточкой розмарина. А настоящего, домашнего — с капустой, свёклой, чесноком и той самой ноткой «маминой любви», которую невозможно воспроизвести ни в одном, даже самом дорогом ресторане Москвы.

Этот борщ сварила Таисия.

Моя двенадцатилетняя дочь, которая ещё год назад не умела даже яйцо сварить, теперь готовила супы, потому что «мама устаёт на работе». Хотя никакой работы у меня ещё не было. Но она уже готовилась. Она всегда была такой — ответственной, серьёзной, взрослой не по годам. В неё словно вселилась душа сорокалетней женщины, которая уже всё поняла про эту жизнь и теперь просто делает то, что нужно, не жалуясь и не ноя.

Я вошла в прихожую, скинула туфли, которые сегодня стали свидетелями моего маленького триумфа — и сразу услышала этот звук. Тот, от которого у меня сжималось сердце.

Плач.

Не громкий, не истеричный. Тихий, надрывный, с всхлипами и запинками. Тая плакала. Моя Таечка, которая никогда не плачет при посторонних, которая держит лицо даже когда больно, даже когда обидно, даже когда папа в сотый раз обещает прийти и не приходит.

Я прошла на кухню.

Она сидела за столом, уронив голову на руки. Перед ней лежали эскизы — те самые, которые она готовила к школьному показу. Я видела эти рисунки: тонкие линии, изящные силуэты, неожиданные цветовые решения. Она была талантлива. Не по-детски. Не «ах, как мило, девочка рисует». А по-настоящему. С чувством пропорции, с пониманием ткани, с тем самым «взглядом», который либо есть, либо его нет. У Таи он был.

Но сейчас эскизы были разбросаны по столу — кто-то скомкал их, кто-то порвал, кто-то просто отбросил в сторону. Рядом лежали кусочки тканей, пуговицы, нитки. Всё в художественном беспорядке, который говорил о том, что здесь кто-то рыдал и метался.

— Тая, — позвала я тихо, боясь спугнуть.

Она подняла голову. Лицо у неё было красным, опухшим, глаза заплаканные — веки припухли, ресницы слиплись, под носом блестело. Она вытирала слёзы рукавом школьной футболки, размазывая сопли по щеке, и от этого становилось ещё больнее. Моя красивая, гордая девочка — сейчас была похожа на маленького, несчастного зверька, которого бросили на морозе.