Книга За секунду до любви, страница 98 – Вирсавия Вайс

— Иди сюда.

Поставив бутылку на стол, притянул её к себе и осторожно полотенцем вытер лицо, покрывая его следом поцелуями.

— Свободна, Кукла. — Ухмыльнувшись, развернул её к себе спиной, шлёпая по попе. — Загружай кекс в духовку. Стоять!

Она вздрогнула, оглядываясь на меня через плечо.

— Сначала тесто в форму, а уже форму в духовку!

Виновато улыбнувшись, поставила миску на стол и наклонилась над ящиками, выискивая форму, которая, так, на минуточку, лежала прямо сверху. Даа… Не хозяйка ни в одном месте, покачав головой, вздохнул я, вынимая форму и кивая на пачку сливочного масла.

— Сначала бортики маслом смажь, исчадье ада. Изнутри. — Ну чисто по приколу... Хотя нет, она на полном серьёзе рассматривала форму со всех сторон.

Не хозяйка.

Открыв бутылку, сделал глоток прямо из горла и плеснул его в сковороду.

— И на кой хрен винишко переводим, товааарищ кулинар? — ехидно потянула зараза, вставая на цыпочки, прикасаясь губами к моему уху.

Я обернулся. Стефка всё ещё стояла с миской в руках и ядовито ухмылялась, явно довольная собой.

— Не переводим, а добавляем столько, сколько нужно, — невозмутимо пояснил я. — Для вкуса.

— В мясо?! — Она подошла ближе, заглядывая мне через плечо, и уставилась на сковороду, словно ожидая, что фарш сейчас… А что он сейчас? Замычит или пьяненько икнёт? — Оно же… испортится! Это же вино!

Я не сдержал смеха. Она была так искренне удивлена, так по-детски уверена в своей правоте, хоть плачь, хоть смейся. То, что для меня было само собой разумеющееся, для неё было запредельной магией или такой же запредельной дурью.

— Не испортится, киса, — успокоил я её, разливая остатки вина по двум бокалам. — Наоборот, станет вкуснее. Проверено. Я протянул ей один бокал. — Держи. За твой первый кулинарный опыт.

Она с недоверием приняла бокал, всё ещё косясь на сковороду. А я смотрел на неё, на эту маленькую, взъерошенную, покрытую мукой фурию, и чувствовал что-то странное. Не просто желание. Не просто азарт. Что-то тёплое, спокойное и… правильное. Этот кухонный хаос, её возмущённые вспышки, её восторг, когда у неё что-то получалось — всё это было чертовски… мило. И мне было хорошо. Так, как не было очень давно. Или никогда.

Но если я думал, что основное кухонное торнадо уже пролетело, то, да… Как оказалось, мы ещё просто не дошли до крем, мать его, брюле. И тут началось настоящее безумие. Пока я растапливал сахар для карамели, она умудрилась размазать по своему носу ванильный крем. Не удержавшись, обмакнул палец в миску и провёл по её скуле, оставляя кремовую полосу на пухлой щечке. Взвизгнув, девчонка тут же лопаткой пульнула в меня взбитыми сливками, прилетевшими мне в аккурат промеж глаз.

Замерев, тяжело дыша, мы смотрели друг на друга, пока не расхохотались. Пока я не схватил её, притягивая к себе, слизывая крем с её щеки. На вкус он был сладким, ванильным, но в тысячу раз слаще была слаще она. Настоящая, бешеная, непредсказуемая во всём.

— Дан, нет! — Хихикала она, выгибаясь всем телом, прижимаясь ко мне ещё сильнее, подставляя своё лицо под мои губы, которыми я собирал сладкую массу, целуя её безостановочно.

— Обожаю крем-брюле, — пробормотал я ей в губы, уже покрытые сладкой сливочной пеной. — Я же предупреждал.

И мы целовались, стоя посреди разгромленной кухни, слизывая друг с друга крем, смеясь и совершенно не думая о том, что лазанья может подгореть, а кекс — не подняться. В этот момент существовали только её сладкие губы, её смех и это безумное, непонятное чувство, что этот хаос — единственное место, где я по-настоящему дома.