Книга За секунду до любви, страница 252 – Вирсавия Вайс

Странно…

Память — очень странная штука. Вот сейчас я пыталась вспомнить хоть что-то, но ничего, кроме головной боли не получалось, зато какие-то глупости, типа Шпицбергена, так это, пожалуйста, за милую душу, словно от этого зависела моя жизнь. Ох ты ж, ё моё! Тошнота накатила внезапно. Выпучив глаза, я завертела головой.

— Сейчас, деточка… Давай сюда!

В моих руках тут же появилось помятое, старое, но чистое ведро. Меня вывернуло до боли в желудке. И ещё раз.

Откинувшись на подушки, я тупо пялилась в потолок, хватая воздух открытым ртом.

— Лидка! Да где ты, колода старая? — Крик над самым ухом, и я поморщилась от тут же взорвавшей мозг головной боли.

— Да иду я, иду! В курятник ходила. Яиц собрала! Чего горлопанишь?

— Деваха проснулась, выворачивает её, где отвар маковый? И ивовой коры завари. Жар у неё.

— Так я сейчас быстро крутанусь, вот, держи пока маковуху.

Знакомый с детства запах булочек с маком шарахнул в нос. Чуть сладковатый, дурманящий. Первый глоток тут же принёс онемение, отключающее боль.

Всё стало густым и тягучим, как патока. Чуть горьковатая сладость отвара прилипла к нёбу, к зубам, но странным образом не вызывала отторжения. Она обволакивала, успокаивала жар, который пылал под кожей. Боль в теле, острые осколки воспоминаний, ледяной страх — всё это медленно тонуло в этой тёплой волне. Я сделала последний глоток, и мир поплыл.

Голос старика доносился сквозь вату:

— Как звать-то тебя, дитятко?

Как звать? Мне было и самой это интересно, но сейчас думать об этом — это всё равно что бегать за кузнечиками со связанными ногами.

Язык стал непослушным, тяжёлым. Я попыталась собрать буквы, но они рассыпались, как песок. Вместо ответа из горла вырвался тихий, блаженный вздох, и губы сами растянулись в сонной, беззаботной улыбке. Мне было так легко. Словно вся боль, страх и отчаяние внезапно исчезли, их как и не было. И та пустота, что была сейчас внутри меня, приносила скорее облегчение, а не тревогу.

— Ну ладно, — услышала я его старческое, хриплое бормотание где-то над своей головой. — Будешь пока Машкой. Потом разберёмся.

Как только он произнёс имя Машка, на кровать тут же прыгнула огромная кошка. Я таких, наверно, никогда не видела. Она была многоцветная, словно сшитая из разных кусков меха: чёрных, рыжих, белых, палевых, полосатых, серых, персиковых…

Она самым нахальным образом ткнулась мокрым носом мне в ухо, лизнула шершавым языком щёку, залезла на мой живот, намяла его лапами, свернулась клубком, закрыла глаза и… заурчала, как трактор.

Потом… Потом было что-то про метель. Про то, что «ни зги не видно» и из дома не выйти. Про оборванные провода и районную поликлинику за двадцать вёрст. Слова доносились обрывками, теряя смысл. «Отрезаны от мира»… «Сучьи дети»…

Я пыталась удержаться за эту нить его голоса, но тщетно… Она ускользала, становилась всё тише. Сознание уплывало в приятную, тёмную пучину. Мне поднесли кружку снова — что-то другое, ещё более горькое, пахнущее корой и лесом. Я инстинктивно отклонила голову, но твёрдая, шершавая ладонь легла на мой затылок мягко, но неумолимо.

— Пей, пей, — проговорил его голос уже без вопроса, с тихой, отеческой настойчивостью. — Ива-матушка жар собьёт. Не мёд она, однако, но и ты не сахарок.