Книга Цветы для ведьмы, страница 12 – Фиона Моран

Марек наконец медленно повернул к нему голову. Его лицо было бледным, как березовая кора. Он медленно, по одному пальцу, начал разжимать свои сведенные кулаки, обнажая глубокие багровые вмятины на ладонях. Губы его зашевелились, и он едва слышно, сипло пробормотал:

— Я... струсил.

— Что?.. — Ян не сразу осознал смысл услышанных слов. — О чем ты говоришь, Марек?

Он почувствовал, как его желудок внутри резко скрутило тугим узлом, а в глазах больно зарябило от подступившей к голове крови.

— Ты... ты ничего ей не сказал?! — заорал Ян во весь голос и с размаху, обеими руками толкнул Марека в грудь, отчего тот сильно ударился спиной о доски забора. — Ты… Трус поганый! Придурок и бестолковый болван!

Ян резко развернулся и бросился обратно в дом. Крик о помощи, сорвавшийся с его мальчишеских губ на пороге, был таким пронзительным, что, казалось, прошелся дрожью по коже каждого жителя Яридина, находившегося в тот час снаружи.

Марек лишь молча отвернулся обратно к забору, продолжая смотреть на кур.

Спустя неделю тело Ладочки прибило к берегу ниже по течению. Мать её, сломленная горем, которое уже ничто не могло утолить, молча ушла в чащу Леса и не вернулась. Нашёл её там на следующий день старший сын, Ярек.

Марек сидел на краю узкой дубовой лавки, высоко подтянув колени к самому подбородку. Побелевшая кожа на его правой руке мелко покрылась дрожью, частые мурашки быстро забежали от запястья вверх, к широкому плечу. Сквозь проконопаченные сухим мхом щели между нижними бревнами стены упрямо пробивался зудящий шёпот Леса, с силой давя на уши.

— Я… пойду, — выдохнул Марек, облизывая пересохшие губы.

Отец рывком вскинул облысевшую голову. Его пальцы с такой силой вжались в гладкую рукоять старой клюки, что вся его морщинистая рука крупно задрожала вместе с потемневшим деревом.

— Цыц, паршивец, — кадык дернулся на его худой, жилистой шее, обтянутой дряблой кожей. — До первых петухов еще есть время. Скумекаем чего на дворе. Обязательно скумекаем, не впервой.

— Чего тут кумекать-то? — Марек резко опустил ноги на пол. — Лес выбрал меня. Я…

— Ошибка это, ошибка! — взвизгнула мать, вскакивая с места. — Я-я должна была… должна была больше даров сносить, просить на коленях лучше, чище, больше…

Раздавшиеся матушкины истошные крики все еще царапали уши каждого, кто в этот поздний час оставался стоять на темной площади деревни. Ян молча смотрел на сгорбленные, худые плечи матери, на ее дрожащие пальцы, которые быстро теребили обтрепанный край головного платка. В его горле встал кислый, обжигающий ком желчи — во взглядах расходившихся по домам деревенщин кололась уродливая правда:

«Хвала Лесу, не мой сын. Шестнадцать зим мы в безопасности».

Матушка слишком хорошо помнила косые взгляды в день, когда родила на свет двух слабых близнецов — как раз в первые дни той осени, когда Лес в прошлый раз забрал к себе юношу из Верхнего Яридина, мать которого разрешила ей родить в их бане. Тогда все соседи угрюмо молчали при встрече, но в глазах каждого из них открыто читалось: не повезло же тебе, бедная, родить мальчиков. И тогда она со слезами на глазах поклялась, что ни за что на свете не допустит их к Выбору.

Ян же помнил совсем другое. То, как матушка уходила каждым утром из избы, крепко держа в руках сплетенное из ивовых прутьев лукошко, и возвращалась назад лишь к позднему вечеру — с совершенно пустыми руками, в лесной грязи по самые локти, с глубоко исцарапанными в кровь ладонями. Окровавленные тушки пойманных рябчиков, сладкие ягоды, выкопанные добротные коренья — все это она каждый день несла к лесной опушке, громко крича в пустоту ветвей, вымаливая их безопасность. И он, будучи еще совсем глупым ребенком, наивно и слепо верил, что эти матушкины скудные дары действительно помогут удержать Лес.