Онлайн книга «Благотворительница»
|
— Изволю. Кучер соскочил с саней, откинул полость из волчьей шерсти. — Осторожней, барыня, не ожгитесь о грелку. Грелка! Как кстати! — Федор, ты умница! — восхитилась я. Кучер почесал затылок, вернул на голову шапку, которую снял, когда помогал мне садиться, и все же признался: — Барин велел. Вот как… — Весенний воздух коварный, простудиться немудрено, а барыне это совсем ни к чему, — сказал кучер, копируя интонации Андрея. Пожалуй, морозить ноги назло бабушке, в смысле мужу — не самое умное решение. Я устроилась под полостью так, чтобы грелка не обжигала. — Куда изволите? — спросил Федор. — В храм? Я задумалась. Благовест к вечерне в кафедральном соборе начинали за полчаса до службы. Собор пока молчал, значит, у меня было немного времени. — Давай к Волге съездим. Заодно посмотрим на сиротский приют. — Да чего на него смотреть, барыня, — крякнул Федор. — Он уж сколько лет стоит. Конюх тронул лошадей, сани покатились вверх от берега. Я открыла рот, чтобы возмутиться, но вовремя сообразила: на узкой улице лошадь запряженную в сани, не развернуть так же просто, как автомобиль. Действительно: Федор свернул в ближайший переулок, и, описав круг по задворкам, мы вернулись на чистую и аккуратную Немецкую улицу, миновали кирху и наконец выехали к Волге. Почти к самой Волге. Вдоль берега реки тянулись пристани, амбары и купеческие склады, так что величественное пространство реки лишь изредка появлялось в промежутке между домами. Мы поехали параллельно берегу, по Большой Сергиевой улице. Мимо дома умалишенных, гимназии. Мимо старых особняков, стоявших здесь с самого основания города. Если Московская улица была воплощением новых денег и власти, то Большая Сергиева прямо-таки кричала о старой спеси. — Вот он, матушка. Приют. — Кучер указал кнутом на когда-то желтый дом с белыми колоннами в глубине сада. От былой роскоши не осталось и воспоминаний. Краска на фасаде давно облезла, кое-где и штукатурка сдалась, обнажив кирпичи. Окно в мезонине заколочено, ступени крыльца выщерблены. Классическая картина: казна делает вид, будто содержит, благотворители делают вид, будто справляются. — Чей это дом? — полюбопытствовала я. — Казенный, вестимо, — отозвался Федор. — А раньше барыни Вельяминовой был. Род старый был, с самого начала города, да, говорят, прокляли, эх… — Почему? — Детки свои у них не жили, хоть и ходили на улице крестных искать. Старинный обычай. Чтобы ребенок пережил младенчество, надо сразу после его рождения позвать в крестные первых встреченных на улице людей. — Простите, барыня. Не хотел… — опомнился кучер, по-своему расценив мою задумчивость. — Ничего, на все воля божья. Рассказывай дальше. Горожане, конечно, эту историю наверняка сто раз слышали, но я-то не местная. — Супруг у нее скончался, а барыня долго жила. Что удумала на старости лет: завещала дом и все имущество купцу Ширяеву… — Это у которого типография? — Деду его. Тот чай из Кяхты возил, да разорился, когда два его обоза разбойники пограбили. Сын его, батюшка Ивана Петровича, как немного поднялся, типографию открыл, дескать, это надежнее. Ну так вот, о чем, стал-быть, я, — перебил себя Федор. — Завещала барыня ему, значит, имущество в обмен на пожизненное содержание. Оформили честь по чести. Да только барыня Вельяминова наследника-то пережила. Сын его судился даже, хотел содержание назад отсудить, да не вышло. А барыня на него разобиделась и перед смертью сиротскому приюту дом завещала. Дескать, своих деток господь во младенчестве прибрал, так пусть хоть чужим… |