Книга Благотворительница, страница 34 – Наталья Шнейдер

За трапезой не принято говорить о делах, за чаем не говорят о болезнях, но у меня не было ни времени, ни сил на экивоки. Поэтому я протянула ей предписание. Смотрительница отставила чашку, внимательно прочитала.

— Благодарю вас, Анна Викторовна. Всегда удобнее, когда четко прописано, кому что дозволено.

Я вернула распоряжение в карман платья. Чай был так себе — на хороший у смотрительницы наверняка не было денег — но крепкий, а большего мне сейчас и не надо было. Плюс сухари и мед. Достаточно, чтобы продержаться еще сколько-то времени, а потом все равно придется ехать домой. С Андреем нужно будет говорить глаза в глаза. С экономкой — тоже. Пока я не знаю в лицо и по способностям всю дворню, придется полагаться на ее мнение о том, кто толковый, а кто не очень. И хорошо бы успеть к ужину, до которого осталось… а черт его знает, сколько осталось, часов в кабинете экономки не было, а я давно потеряла чувство времени.

— Вы, верно, на меня сердитесь, Анна Викторовна, — начала было смотрительница.

— За то, что вы написали в приказ? — прямо спросила я. — Нет, не сержусь.

Я не кривила душой. Еще студенткой успела усвоить: истории болезни пишутся для прокурора. И весь дальнейший опыт подтверждал: больше бумаги — чище задница. Так что смотрительницу я прекрасно понимала. Просто надо учесть эту ее особенность при дальнейшем взаимодействии — а взаимодействовать нам, похоже, придется долго. В отличие от многих, кто мог бы быть на ее месте, ей небезразличны дети. И из мизерного своего штата, из малейших возможностей она умеет выжимать максимум. Это дорого стоит.

— Поймите и меня, — продолжала она, не поверив моему «не сержусь». — Болезнь распространяется быстро. Вы — особа высокая и в штате не состоите. Я бы промолчала, и завтра спросили бы, почему смотрительница приюта скрыла болезнь и допустила посторонние распоряжения. Как ни крути, отвечать мне. А у меня кроме этих стен ничего нет.

Я еще раз внимательно посмотрела на нее. За тридцать, по местным меркам — старая дева. Судя по всему, без гроша за душой. Либо в приживалки идти, либо здесь. Здесь тоже работа круглосуточная и без выходных, но хотя бы не надо зависеть от прихоти капризной старухи, и жалование какое-никакое.

— Я действительно на вас не сержусь, Анфиса Петровна. Если бы вы не написали, вас бы сожрали. Если бы вы написали жалобу — сожрали бы меня. Раз ни того, ни другого не случилось, будем считать, что мы обе отделались легким испугом.

Я улыбнулась, и она неуверенно улыбнулась мне в ответ.

— И все же на будущее — предупреждайте, пожалуйста, где нам стоит прикрываться бумагой. Она вещь вроде бы и непрочная, а иной раз надежней каменной стены бывает, — сказала я.

— Вы в самом деле понимаете, Анна Викторовна. — В ее голосе промелькнуло изумление. — Можете на меня положиться: что нужно сделать, я сделаю, где нужно — предупрежу, что писать надо.

Я кивнула. Взялась за очередной сухарик.

На улице заржали лошади, застучали копыта. Анфиса Петровна замерла с чашкой в руке. Я мысленно застонала. Если это еще один чиновник, я его укушу.

Будто подтверждая мои слова, послышались шаги. Смотрительница встала, я позволила себе закинуть в рот еще сухарик и отхлебнуть чая. Когда в дверь постучали, как раз успела дожевать.