Книга Медовый дом княжны Полины, страница 75 – Эва Гринерс

— Полюшка, доброе утречко! Тесто я с ночи поставила. Щас напечём и сорочат наших накормим. А пока самовар горячий, я тебе чайку налью. Там Тимоша собрал с десяток уликов. Сказал, что рамки новые придумал, нужно тебе глянуть. Он на новом доме уже. Слышь? Стучат.

Я улыбнулась ей.

— Доброе утро, тётушка. Какое утро хорошее, правда?

Лукерья закивала и потянулась сладко.

Мы прошли в дом. Лукерья шмыгнула за занавеску одеваться, а я присела к столу у окна.

Солнце ещё только поднималось из-за горизонта, но уже было светло. В окно прилетела горсть мелких камешков. Лукерья, уже возившаяся у печи с ухватом, резко обернулась.

— Это ребятишки так рано? - спросила я.

Лукерья прошлёпала к двери, как была босиком, бормоча, что задаст сейчас всем.

Я рассмеялась:

— Не пугай детей. Скажи, что позже будут пряники.

— От я щас крапивы нарву. Будете знать, как в окна камни бросать! Явились ни свет ни заря! - слышалось уже с крыльца.

Затем она резко замолчала, и последовала пауза. Странно. Ни визгов ребятни, ни добродушных посулов тётки. Только глухой стук издалека да пение утренних птиц.

Лукерья вернулась, но какая-то странная, растерянная. Волоча за собой ухват, села на лавку напротив меня, схватившись за лицо.

— Что случилось? - обеспокоилась я.

Тётка глядела на меня во все глаза, а потом молча показала в сторону окна.

— Там это… кажись, твой Николай пришел, - и она перекрестилась. А я вскочила и выбежала из дома. Где, забежав за угол, столкнулась лицом к лицу с Николаем. Он стоял, опираясь на палку. Улыбался. А я застыла не хуже Лукерьи.

— Полина Ефимовна, вы меня тоже крапивой отходите? Али на словах поругаете?

Губы у меня онемели, и я едва смогла вымолвить:

— На словах…

Сделав шаг вперёд, я коснулась пальцами его щеки, словно желая убедиться, что он точно не снится мне, как часто бывало. Николай накрыл мою руку у себя на щеке, прижал. Лицо его стало серьёзным.

Не знаю, сколько мы стояли так, глядя друг на друга. Кажется, у меня по щекам катились слёзы: я сразу этого не поняла. Только потом обнаружила, что лицо у меня мокрое.

А сейчас я разглядывала Бортникова, желая впитать в себя каждую его черточку. На уголке глаза шрам, раньше его не было. На щеках щербинки, наверное, от пороха. Я смотрела и думала: «Родной мой, любимый, самый красивый…».

— Полина! Что ж ты гостя держишь на улице?

Я очнулась, услышав голос Лукерьи. Сколько мы так простояли, что даже тётка не выдержала? Мы, кажется, даже не поздоровались.

— Пойдём… - потянула я Николая за руку.

Мы вошли в дом. Лукерья подёргала меня за рукав, чтобы я окончательно пришла в себя.

— Садитесь, садитесь. Чаёк вот, прянички… Проша, кыш с-под ног, не мешай!

Николай, обратив внимание на Прошку, рассмеялся. А тот, хрюкнув, потыкался в него пятачком, проверяя: будут ли гладить?

Посуетившись вокруг нас, Лукерья удалилась, забрав с собой Прошку.

— Пойду я квасу холодного на дом снесу, потом курочек проверю, козу ещё подоить… Ох, дел, ох, дел…

Мы посидели ещё немного молча, слушая, как тётка распекает во дворе Прошу, «через которого она когда-нибудь убьётся».

— Где же ты пропадал так долго, Коленька? - спросила я.

И завился разговор верёвочкой… Я ловила каждое слово Николая. Он словно заполнял ту неизвестность, в которой я жила весь этот год, гадая: где он, что с ним?