Книга Там, за Вороножскими лесами, страница 79 – Татьяна Луковская

Ничего не ответив, Демьян без поклона вышел. Больше в граде просить ему было не у кого. В Курске жила родня матери, дядьки не отказали бы любимому племяннику, но Ерема ждет его к закату, а до Курска и назад, даже если загнать коней, за день не обернуться.

Обойдя воев отца, побеседовав с вдовами погибших, пообещав по возможности помощь (и кто за язык тянул, само как-то вылетело), совсем раздавленный Демьян вернулся домой. Солнце быстро скользило к горизонту, времени оставалось мало.

На дворе собралась вся дружина, у каждого по паре коней. Несколько лошадей были навьючены припасами. Горшеня проверял, ладно ли приторочены мешки.

— Мы все собрали, ехать готовы.

— Вы не едете, – кисло улыбнулся Демьян, – князь всех не отпустил. Я беру Первушу, Вьюна и Проню. Ты, Горшеня, в мое место за главного. Десятника слушайте.

— Как не пустил? – не понял старый вой. – Да ты объяснил ему?

— Пытался.

— Во те раз.

Горшеня сдвинул седые брови.

— Ведь туда вас черниговские проводят, а назад как? Одним возвращаться придется, да по чужой степи, да с лебедушками нашими. Обидеть любой сможет. О чем он думает?!

— О мести он думает. На слободы Ахматовы опять полезете. Дружину мне сохрани.

— Ни чему их жизнь не учит. А серебра на выкуп дал?

— Я не просил. Не будем об том. Я пойду – с матерью попрощаюсь.

Мать сидела в светлице у окошечка, она равнодушно скользила взглядом поверх голов Демьяновых воев. Застывшая, чужая, но вместе с тем такая до боли родная. Сын присел рядом, Евдокия не повернула головы. Какое-то время они молчали.

— Я за Улюшкой и Дуняшей еду, – нарушил тишину Демьян, – но это ненадолго, я быстро обернусь. Стрекоз наших верну, станут опять вкруг тебя порхать.

— Голову, Демьянушка, поищи. Обещал, помнишь? – казалось, мать его и не слышит.

— Я поищу, поищу. У князя на выкуп хотел попросить, а не смог. С чем ехать, не знаю, – Демьян заговорил с самим собой, не надеясь, что матушка его услышит. – Отвернулись все, прокаженный я теперь. А ведь меня в Вороноже жена ждет. Женился я без слова вашего, уж простите. Да она такая, не смог устоять. Рубаха вот у меня – это она вышивала, а пироги какие печет. Агафьей звать. Ты ее полюбишь. Тоскую я по ней, крепко тоскую… Знаешь, я когда все узнал, в горе как ты стал тонуть, на дно меня тянуло, а она вытащила… любовью своей. Оказывается, любовью спасти можно.

Мать медленно повернула голову, посмотрела на уже порядком затертую рубаху сына, потрогала рукой алые завитки вышитого узора.

— Ладно стежки кладет, – улыбнулась она. – А серебро мы найдем, может не так много, но хотя бы не с пустыми руками поедешь, – словно пробудившись ото сна, прежняя мать встала перед Демьяном. – С навершников^[62] моих да повоев^[63] серебро с жемчугом срежем. И кобылу свою – ту, что больно резвая, побратиму подаришь. А про остальное слово дай ему, позже вернуть. У родни пособираем.

Демьян кинулся целовать материнские руки. Какие струны ее израненной души затронул нехитрый сбивчивый сказ, что в одночасье позволило Евдокии стряхнуть с себя груз отчаянья – сын так и не понял. «А говоришь, не ведунья, – мысленно улыбнулся Олексич жене, – а и матушке легче створила».

Солнышко уже лизнуло окаем, когда Демьян со своими спутниками выехал из града. У сапога привычно семенил Дружок. Двое вратарей^[64], проводив малый отряд тяжелыми взглядами, не стесняясь, плюнули вслед, но молодого боярина это ничуть не тронуло, броня равнодушия надежно сковывала душу. От ольговцев Олексич ничего другого и не ждал, город вызывал в нем брезгливую неприязнь.