Книга Чудно узорочье твое, страница 95 – Татьяна Луковская

Данила все про себя знал, Зорька петь любит, а он и песен ее услышать не может. Вон в печурке свистулька спрятана — для него вещица совсем бесполезная, даже неприятная. Была такая в его далеком детстве глупая забава у соседских ребятишек — подносили к губам свистульки, дули, да кричали: «Немко, давай плясать!» и сами первыми пускались в пляс. И Данила с ними плясал, и ему казалось, что так же задорно и справно двигал руками и ногами, а они хохотали, роняя в душу обиду. «Вот зачем ей такой-то муж? Все верно, матушка, прости сына непутевого, что дрогнул, чуть от слова не отступил, просто хотелось, чтоб как у всех… и с ней, а вот не вышло. А теперь уж все равно, что будет».

С артельными он расстался сразу же, лишь отъехав от Юрьева. Спрыгнул с возка и пешим повернул к Суздалю, напоследок повидаться с Вольгой, ныне братом Серафимом. А дальше Данила пойдет через Стародуб вдоль Клязьмы к устью Оки до Новгорода. А потом? Потом уж думать будет, как дальше пробираться. Может, Вольга чего посоветует. Надо уходить, чем быстрее, тем лучше. Бакун предлагал возок с лошадью, но Данила отягощать себя ничем не хотел. Имущество ему без надобности, только торба с запасом еды да камнерезным скарбом, вот и все пожитки.

Обоз остановился в поле на ночлег. Данила хотел идти дальше один, местность он знал, не так уж и далеко до Златоверхого Суздаля осталось, к утру можно выйти, но обозные его не пустили.

— Оставайся, погреешься у костерка, места хватит, — жестами указали они ему.

Лошадей распрягли. Настелили для ночлега лапника из ближайшего леска и соломы, затеяли кашу. Даниле тоже протянули ложку.

— Подстригаться идешь или молиться? — понял он по губам.

Перекрестился, показывая — молиться.

— Тоже надобно зайти за благодатью, — согласно закивал приютивший путника говорливый возница.

Ночь разверзлась просыпавшимся горохом звезд. Страха за будущее не было, словно и самого будущего больше не было, а вот тоска не проходила. А ежели Зорьку там будут обижать, а он и помочь не сможет, у нее ведь никого больше нет. «Опомнился, дурень? — насмехалась злая совесть. — А раньше ты отчего про то не думал, когда уходил?» «Борята не бросит, он обещал», — нашел, чем ответить внутреннему голосу Данила. Сон, подкравшись ласковой кошкой, вырвал из тревожных думок, окутал мягкой дремотой. Что снилось, на утро Данила припомнить уже не мог, и тем был доволен.

К Суздали добрались к полудню. Небо стояло по-весеннему высокое, снег искрился, слепя очи. И в этом бело-синем мареве проступили золотые купола, мощный земляной вал, серые прясла городни, ново-рубленные, что пенка топленого молока, стены Васильевского монастыря.

Распрощавшись с обозными, Данила не пошел в город, а обогнув от Васильевской обители стены, побрел к Каменке, на берегах которой возвышался еще один, более древний Козьмодемьянский монастырь.

Братия Данилу сразу признала, он бывал здесь неоднократно, приветливо ответили на поклоны, позвали за Вольгой. Тот прибежал, без кожуха, с непокрытой головой, в ризе, засыпанной деревянной стружкой и опилками, радостно кинулся обнимать воспитанника до ломоты в костях.

Тридцатилетний брат Серафим был среднего роста, не плечист, но крепок телом, еще по-юношески гибок, пригож лицом. Очи внимательно глядели из-под тонких бровей, как бы изучая собеседника, в русой бороде играла мягкая улыбка, длинные волосы были убраны назад и перехвачены шнуром, в них тоже застряли частички древесины.