Книга Чудно узорочье твое, страница 92 – Татьяна Луковская

— Эй-эй, — оттянула Зорьку Осьма. — И так про наше дитятко невесть что болтают, а как к вам на двор сходит, так и вовсе гулящей обзовут. Не пущу.

— Да кто обзовет, пусть у тех язык отсохнет. Да пойдем вместе, и ты сбирайся. Христом Богом молю, не дайте сыночка меньшого, любимого, сгубить!

— Хорошо. Пойдем, — сухо проговорила Зорька. — Сейчас кожух накину.

Она побежала в избу, Осьма кинулась за ней.

— Не ходи, не ходи туда! — зашептала она хозяйке в самое ухо. — Они ж тебя не выпустят, с калекой оженят. Вишь, как здоровый был, так не нужна была, небылицы непотребные собирали, а теперь на коленях ползают.

— То знак Божий, — тихо проговорила Зорька. — Знак, чтоб я Данилу отпустила, грех ему на плечи не укладывала. Коли б я умирающей матери чего обещала, я бы тоже так поступила.

— Да мать его заразила себя[2], грешница великая. Никто ее не топил, сама в воду кинулась. Мне про то Вольга признался. Нешто нужно ей слово держать? Борись за любого. Дался тебе этот Кирша их непутевый, небось сам на кулак напросился, буян известный, пусть и расхлебывают.

— Я к тебе приходить стану, не брошу, — обняла Зорька Осьму, — заступница ты моя. Отпустить его надобно, сожрет его изнутри, ежели останется. Я то сейчас поняла.

— Я с тобой пойду, — накинула Осьма поверх повоя шерстяной убрус.

— Не надобно. Даниле скажешь, я по его слову мужа себе избрала, пусть уходит да не тревожится. Вот, пусть прочтет, — и Зорька сунула Осьме давно уже прибереженную бересту. «Отпускаю тебя», — написал ей старец с паперти. «Как захочешь, отдай, не захочешь в огонь кинь», — напутствовал Мефодий. Не кинула в огонь, вот и пригодилась берестка.

Снег уже тонким слоем лежал под ногами, Зорька шла по этому чистому ковру как во сне.

— А ты не думай, что в скудости жить станешь. У меня два старших сыночка, прокормят. Сыта — обута будешь, — как заклинание торопливо говорила мать Кирши, — и челядь имеется, белые руки работой изнурять не надо будет. Ручки-то у тебя вон какие беленькие да мягонькие. А приданого нам и не надобно.

— Двор мне остается, — отозвалась Зорька, не нищая она, чтобы эти люди там не думали, все ей Данила оставляет по щедрости своей, кроме себя.

Пред взором открылся большой двор, с двухъярусной крепкой избой, клетями да подклетями, конюшней да амбаром. Богато жили княжьи дружинники. Челядь сбежалась поглазеть на гостью. С крыльца сошел муж лет тридцати пяти, чертами чем-то смахивающий на Киршу, только более степенный, заматеревший.

— Вот, привела, — с надеждой в голосе проговорила мать старшему сыну.

Тот коротко поклонился и повел гостью по дубовой лестнице в дом.

— Лежит, ни с кем разговаривать не хочет, в щель на стене смотрит, — пояснил старший брат у самой двери в ложницу.

Дверь бесшумно распахнулась. Зорька шагнула за порог, хозяева остались позади. При тусклом свете светцов на широком ложе лежал осунувшийся Кирша. Он был и похож, и не похож на себя. Нос заострился, под глазами чернота, борода слиплась, осела, что у плешивого тысяцкого. На звук шагов Кирша не повернулся, так и лежал, не пошевелившись, а живой ли?

— Свататься я к тебе пришла, — бойко проговорила Зорька. — Коли сам не идешь, так мне пришлось ноги бить.

Кирша медленно повернул голову, прищуриваясь.

— Жалко стало? — кинул он усмешку.