Книга Чудно узорочье твое, страница 74 – Татьяна Луковская

Дед Осьмы, некогда крепкий муж, а ныне высохший сгорбленный старик, был плох и ногами работал худо. Зорька с Осьмой под руки вытащили его на двор, посидеть под ласковым утренним солнышком.

— Это что ж, Данилки нашему рекомая водимой[1]? — подслеповатыми очами рассматривал он новую девицу.

— Да я ж тебе уж втолковывала, сестринича Вольги, у нас жить станет, — Осьма подложила мужу под спину подушку. — Позовешь, ежели что, мы стряпать.

— Водимая — то хорошо, а то заладил — уйду да уйду, — закряхтел дед.

— Куда «уйду»? — не поняла Зорька.

— Из ума уж выжил старый, — отмахнулась Осьма. — А хозяйство мы не держим, и огорода у нас нет. Все на торгу покупаем, что Данила заработает, с того и живем.

— Да как же это так⁈ — всплеснула руками Зорька. — Как же без огородца, да хоть малого? А кур у вас здесь держат, петухи же кричат?

— Держат, — согласилась Осьма. — Купыриха, та, что с десного края, яйца носит. У нее и гуси имеются, угощала.

— Так и нам надобно. И огородец нужно выхлопотать, с огородом я и сама управлюсь. У кого испросить можно?

— На кончанском сходе[2] затребовать можно. Перед Успением собираться будет.

Осьма рассказала, где что лежит да какие припасы имеются, сводила в погреб, а дальше Зорька уж сама кинулась управляться. Тесто подошло как надо, печь славная, жар держит, каравай зарумянился, по горнице пошел приятный аромат свежей сдобы. День постный, стало быть, похлебку заварить следует на горохе, чтоб сытней вышло. Зорька пристроилась к ручной меленке, крутнула каменные жернова, перемалывая горох в крупу.

Полдень приближался, следовало отправляться к детинцу. Осьма приволокла корзину, Зорька сложила туда горшок с похлебкой, прикрыв его берестой да рушником, отрезала добрый ломоть каравая, сунула луковицу, ложку. Можно отправляться. Жаль зерцала нет — не растрепались ли волосы, не измазано ли лицо сажей? Охватило волнение, невольно пробежала мысль — зачем вызвалась, не просил ведь, а ну, осерчает, но теперь уж пред Осьмой было стыдно отступать. И, борясь с сердцебиением, стряпуха отправилась к детинцу.

У входа под надвратной церковью не было воротников, народ входил и выходил свободно. Никем не окликнутая Зорька вошла во внутренний град и направилась к собору. По пути она раскланивалась со всеми встречными мужами и бабами, кто-то кланялся в ответ, кто-то равнодушно проходил мимо, сверкая перстнями и дорогими оплечьями.

Работный люд отдыхал от трудов, спрятавшись под тень заборов или прямо под лесами. Кто-то трапезничал, кто-то уже, расстелив рогожу дремал, прикрыв клобуком лицо. В воздухе летала не успевшая осесть пыль, пахло известью, от стоявших в стороне печей исходил жар.

Зорька обошла бочком известковую яму и закрутила головой, пытаясь найти знакомую светлую макушку.

— Эй, тебе чего здесь? — окликнул ее седой муж с жгучими карими очами как у Данилы. — Не заплутала ли?

Слова он говорил вроде бы правильно, а все ж как-то по-особому, с легкой картавостью и присвистывая.

— То она мне обед принесла, — внезапно перегородил дорогу Зорьке дерзкий парень в драной рубахе, расставляя руки, словно готовясь к объятьям. — Ладушка моя.

По спутанной копне волос Зорька признала в нем вчерашнего приставучего ярыжника.

— Мимо со своим гнездом ступай, знать тебя не знаю, — попыталась обойти его Зорька.