Книга Чудно узорочье твое, страница 40 – Татьяна Луковская

— Лида, — твердым со сталью голосом перебил ее Николай, убирая свою руку. — Ты очень хорошая… Нет, не так, ты стихия, — Лида что-то хотела возразить, но он не дал, торопливо продолжив, — правда, стихия, даже голова кружится… и очень большой соблазн, слишком большой для меня. И я повел себя неправильно, я чувствовал, что так не надо делать, в ту ночь, когда тебя провожал, а все равно делал. Сам запутался и тебя втянул. Я виноват перед тобой. Мне нужно сделать выбор, не простой выбор, так получилось, — глаза Николая загорелись лихорадочным светом, или это отблеск пламени от печки. — И я сделал выбор, — хрипло произнес он, — и выбрал не тебя.

Последняя фраза тяжелой чугунной решеткой упала между ними. 'Не тебя! Не тебя! Он выбрал не тебя. А кого? Глупую курицу, что пригласила его на свадьбу, какую-нибудь удобную во всех отношениях Зину, карьеру, науку, да мало ли что еще может выбрать взрослый, независимый мужчина; главное — он выбрал не ее, товарища Скоркину. Лида ему не нужна. Как можно было этого не заметить? Где были ее глаза? Он ведь даже не попытался за руку ее взять, не то, что поцеловать. Всегда держал вежливую дистанцию.

Собрав остатки сил и гордости, Лида как можно спокойней произнесла:

— Я всего лишь хотела спросить, могли бы вы взять меня в экспедицию в Юрьев-Польский. Мне Бараховский сказал, что вас назначили руководителем.

— Д-да, он мне говорил, — кивнул Колмаков. — Я обещаю, Лида, я обещаю, что ты туда поедешь. Обязательно поедешь.

— Спасибо, — Лида поднялась, — поздно уже. Надо спать.

И она пошла на свою охапку сильно усохших цветов иван-чая, а Колмаков остался сидеть на краю теплушки, свесив ноги. От его плеча пошел дымок. Закурил, первый раз за столько дней.

Лида закрыла глаза, но сквозь смеженные веки просачивались слезы, заливая лицо. «Дуреха, ты дуреха. Это ж надо было умудриться влюбиться в человека, которому ты совершенно безразлична, еще и разоткровенничалась про свою семью. А ему это совсем и не интересно, он совершал для тебя подвиги просто потому, что порядочный человек, и не мог бросить в беде недотепу, а ты уже себе напридумывала невесть что, опозорилась… Завтра надо будет непринужденно болтать, шутить, снова называть его Колей, пусть ему будет неловко, это ему показалось, не мне. Да, все показалось, не было никакой любви, да и нет ее». Есть только ночь и дождь.

Под стук колес приснился отец в смешном купальном костюме. Он обнимал непутевую дочь, гладил по голове и уверял, что все образуется. «Пап, зачем ты взял эти дурацкие деньги, они ж превратились в бумагу? Ты угробил нашу жизнь ради бумаги?» — стукнула Лида отца в широкую грудь. «Жизнь сложнее, Лидочка, чем тебе кажется», — усмехнулся отец и протянул ей сахарного петушка. Жалко, что во сне нельзя почувствовать приторно-сладкого вкуса, чтобы заесть скопившуюся на душе горечь.

Непринужденно и расслабленно вести себя не получилось у обоих, все попытки разбивались, стоило встретиться глазами. Это слова могут лгать, а губы беспечно улыбаться, а очи врать не умеют, в них таится отчаянье — что же происходит, как же так можно? Поэтому, когда на путях у вологодского вокзала показал зеленые бока[1] знакомый пассажирский состав, Лида и Николай выдохнули с явным облегчением.