Книга Чудно узорочье твое, страница 129 – Татьяна Луковская

— Я-я п-просто валенки передать, п-просто передать… Я сейчас выйду, в смысле сойду.

— Лида, прости меня. Прости, родная моя. Не хотел, чтобы тебе было плохо, думал, так лучше. А щеки ледяные, пойдем, пойдем в вагон.

Он повел ее по узкому проходу, мимо укладывающихся спать пассажиров, дымящих папиросами в тамбуре проводниц. Двери открывались и закрывались. «А ведь там едет Полина, как он ей меня представит?» — пролетела мысль и тут же погасла. Все сейчас казалось каким-то мутно не важным, даже мифическая Полина.

Вот они и добрались до восьмого вагона. Здесь уже не горел свет, пассажиры спали. Коля усадил Лиду у окошка, туда, где лежали добытые ей валенки, пододвинул стакан с еще теплым чаем:

— Пей, согревайся.

Бережно обнял за плечи. Как же хорошо в его объятьях, спокойно.

— Коль, я чокнутая, — призналась Лида и себе, и ему.

— Я это заметил еще при первой встрече. Лида, я… — он замолчал.

Сейчас скажет про Полину, она, наверное, спит на верхней полке. Лида напрягла спину, немного отстраняясь.

— Я только валенки отдать, в Вологде зимой холодно, а у тебя…

— Лида, — снова хрипло начал Николай, — я тебя люблю.

— Хорошо, — снова расслабилась Лида, удобней устраиваясь в его объятьях.

— Пей чай, а то заболеешь.

— Ой! — на стол со звуком что-то упало.

Пальцы нащупали теплый металл.

— Смотри, у меня гривна, — отчего-то ничуть не удивилась Лида.

Николай взял палочку, напряг глаза.

— Похожа на настоящую.

— Это подарок нам на свадьбу.

— Лида, может так получиться, что… — Николай оборвал самого себя. — Будет и свадьба, как приедем, распишемся, а потом поищу, кто обвенчать сможет. Помнишь, я обещал?

— Помню. Ты один едешь? — все же спросила она.

— Теперь не один.

Лето 1949

Юрьев дремал под солнечным маревом, разогретая булыжная мостовая добавляла жара знойному воздуху, прохожих почти не было. Семья остановилась у перекрестка. Куда теперь?

— Мам, я пить хочу, — дернула курносенькая девчушка мать за подол.

— Наташа, потерпи немного, — сдерживая волнение, как можно спокойней проговорила Лида.

— И на ручки хочу! — продолжила канючить дочь, прыгая уже у ног отца и требовательно воздевая руки.

— Ты уже взрослая, давай своими ногами. Федя, возьми сестру за руку, — приказала Лида. — Туда ли мы свернули? — пробурчала она себе под нос и полезла в карман за блокнотом.

«Коля, мне кажется, мы не туда идем», — вывела карандашом и показала мужу.

— Не переживай, сейчас разберемся! — разорвал Николай тишину спящей улицы зычным голосом. — Федор, карту доставай!

— И малую держи, и карту доставай, — проворчал Федя, но не громко, чтоб мать не услышала.

Сын отдал отцу карту, оба голова к голове склонились над ней. Четырнадцатилетний нескладный подросток все больше и больше походил на отца, тянулся все выше и выше, еще немного и обгонит по росту.

— Мы здесь, — ткнул Николай в центр карты, — а надо сюда.

— Эй, командир, папироски не будет? — окликнул отца семейства прохожий в линялой гимнастерке.

Николай продолжал рассматривать карту, не поднимая головы.

— Я говорю, курева не найдется⁈ — повысил голос дядька.

— Он вас не слышит, он контуженный, — поспешила объяснить Лида. — Курева нет, легкое простреляно, доктор запретил. Скажите, вы не знаете такую… — волнение накатило до спазма в горле. — Не знаете Скоркину Марию Ивановну?