Книга У Червленого яра, страница 82 – Татьяна Луковская

— Или средь Глебовых у кого совесть проснулась, — себе под нос проговорил Ингварь. — Потом потолкуем, одни, — махнул он сыну. — Ну, чего встали, в поруб этого бортника тащите, — напомнил князь опешившим детским.

— Отец, за что, он же не виноват? — удивился Юрий.

— Разобраться надобно. Пусть пока посидит, — отмахнулся отец.

Миронега, подхватив под руки и для порядка приложив пару раз по загривку, поволокли в врытую в землю клеть. Следом полетела охапка соломы на подстилку. Дверь с шумом захлопнулась.

«Вот и борись за правду и добро, — плотней запахнув кожух, оперся о холодную стену Миронег. — Коли меня удавят, что с ней будет? Господи, защити мою птаху неразумную».

За узкой щелью, заменявшей окно, догорал короткий зимний день. От холода начало сводить пальцы ног, морило ко сну. Коли мороз придавит, можно и не проснуться.

— Эй, — тихо позвали его откуда-то сверху.

Миронег поднял голову к окну.

— Вот кресало, — полетел вниз темный предмет, — там в углу печь есть, растопишь.

— Чем, соломой? — пошутил Миронег.

Сверху посыпались поленья.

— А это овчина, — сквозь щель с трудом протиснулось меховое одеяло. — Ну, и потрапезничать кое-что, — плюхнулся узелок. — Не пойму я отца, зачем он так?

Только сейчас Миронег узнал голос Юрия.

— Надобно войско сбирать, на Глеба-кровопийцу идти, а он медлит. Чего ж ждать-то? — выдохнул княжич.

— Тебя он жалеет, — назидательно проговорил Миронег. — Коли проиграете, без стола тебя оставит, а, может, рядом тут со мной будешь сидеть, али в могиле лежать. Какой отец сыну зла пожелает?

— Но Глеб — Иуда, душегуб! Народ рязанский за нами встанет! — запальчиво выкрикнул в щель Юрий.

— То, ежели поверит. А поверить в то как? Видоков в живых нет, — скорее сам с собой начал размышлять Миронег. — А ежели бы и нашелся кто из простых, скажем отрок какой… али девка, то и им веры бы не было. Так вот.

— И что ж, окаянный безнаказанно сидеть на столе Рязанском будет? Да не бывать такому!

— Послушай, княже, не мог бы ты весточку моей жене передать, что у меня все благополучно. В доме Настасьи Ниловой, вдовицы, она ждет. Молодая еще, пугливая, всполошится понапрасну.

— Пошлю, чего ж не послать, — охотно согласился Юрий.

«Славный стригунок», — припомнил слова Миляты Миронег.

[1] Велбулъ — древнерусское произношение верблюда. [2] Бесермени — мусульмане. [3] Детский — младший дружинник. [4] Вратарь (воротник) — страж на воротах.

День неотвратимо клонился к закату, в избе стояла пугающая тишина. Ни половица не скрипнет, ни мышь не заскребется в уголке, даже дрова в печи прогорели, рассыпавшись в серый пепел. Марфа сидела на лавке, обхватив колени и глядя на свернувшуюся усталой лисой душегрею. Миронег не возвращался. Дурные предчувствия лезли в голову, отчего перехватывало дыхание, а пальцы мелко дрожали.

Отчего же он не идет?! А что ежели… Какое страшное это «ежели». Ежели она сгубила и его? Она уже погубила многих из-за своего упрямства и легкомыслия. Нет, не она, злые люди с каменными сердцами, но ежели бы она не упорствовала, проявила бы смиренное терпение, они были бы живы. Не Изяслав, его нельзя было спасти, не в ее власти, князь Пронский был обречен, но Вячко, Услада, они сейчас были бы рядом! И это осознание неисправимой ошибки день за днем грызло изнутри, отравляя сердце горьким ядом. Хотелось поделиться с кем-то, услышать слова утешения, если не оправдания, но и этого было нельзя делать, даже пред мужем.