Книга Вдыхая тень зверя, страница 41 – Евгения Якушина

Избавленный, наконец, от всякого следа тюремной грязи, выбритый до лосковой гладкости и одетый во все чистое, Дмитрий Николаевич пребывал в блаженстве, граничащем с эйфорией. Никифор попытался уговорить его лечь в постель, но Руднев заявил, что хочет дождаться Белецкого, который, как выяснилось, ушел с самого раннего утра в надежде попасть на прием к наркому просвещения Луначарскому, чтобы просить помощи в поиске и освобождении работника революционного культпросвета, в прошлом имевшего международную известность и, несомненно, являющегося культурным достоянием молодой советской республики.

Попросив камердинера принести ему горячего чая и плед — он никак не мог согреться, — Дмитрий Николаевич, кутаясь в халат, вышел в гостиную. В этот самый момент в прихожей щелкнул замок, и на пороге появился Белецкий, скорбно поникший и будто постаревший с их последней встречи.

Увидев Руднева, Белецкий на мгновенье застыл, а после кинулся к Дмитрию Николаевичу и, не произнося ни слова, стиснул его в объятьях так, что тот буквально не мог вздохнуть.

— Задушишь! — прохрипел Дмитрий Николаевич.

Стальные тиски слегка ослабли, но не разжались, а плечи Белецкого пару раз судорожно дрогнули.

— Белецкий, только ты еще плакать не смей! И без тебя тут ламентаций хватило! — взмолился Дмитрий Николаевич, смущенный и до глубины души тронутый столь бурным проявлением радости со стороны друга, обычно хладнокровного и к демонстрации чувств не склонного.

Белецкий еще несколько секунд удерживал Руднева в объятьях и, наконец разжав их, отстранился.

— Jesus!^[38] Да вы как из преисподней вернулись! — ахнул он, осмотрев Дмитрия Николаевича с ног до головы.

— Из карцера, — поправил Руднев. — Хотя разница, на мой взгляд, невелика.

Тут в гостиной появился Никифор с чаем и пледом, и они на пару с Белецким принялись устраивать Дмитрия Николаевича на диване, кутая и обкладывая подушками. В обычное время Руднев терпеть не мог суеты вокруг своей персоны, но сейчас избыточная и трепетная забота воспринималась им охотно и с благодарностью.

Из кухни выкатилась радостная и деловитая Настасья Варфоломеевна, таща целый поднос невероятно вкусно пахнущей еды.

— Вот, барин, откушайте! — зачастила женщина. — Хлебушек свежий. Картошечка на маслице сливочном. Кулеш с мясцом куриным белым. Молочко томленое.

Было просто непостижимо, когда Настасья Варфоломеевна все это успела состряпать и где взяла свежий хлеб, молоко, масло и курицу.

Белецкий, однако, кухаркин энтузиазм остудил, заявив, что изголодавшемуся Дмитрию Николаевичу сразу усердствовать с едой никак нельзя, и велел оставить для него лишь порцию супа, которую еще и перетер в неприглядную кашицу. Впрочем, Руднев не привередничал, находя, что и перетертый кулеш несравненно вкуснее и сытнее тюремной баланды.

— Как вам удалось выйти из тюрьмы? — спросил Белецкий, когда Дмитрий Николаевич опустошил тарелку.

— Я тебя хотел об этом спросить, — удивился Руднев. — Разве меня не твоими молитвами выпустили?

— Молитвами, может, и моими, — не стал возражать Белецкий, — но всякая иная инстанция, кроме небесной канцелярии, оставалась глуха к моим обращениям.

— Так может, Савушкин добился?

Брови Белецкого строго сошлись у переносицы, как это всегда бывало, когда его воспитанник Митенька Руднев умудрялся вытворить что-нибудь, выходящее из рук вон.