Книга Вдыхая тень зверя, страница 253 – Евгения Якушина

Все притихло и замерло. Даже ветер, казалось, задремал где-то среди густых ивовых зарослей, клонивших к водам Пахры свои гибкие зеленые ветви. Только река по-прежнему звеняще нашептывала что-то заросшим берегам да состязались друг с другом соловьи, без устали выводя затейливые переливчатые трели.

Было тихо и в большом барском доме с колоннадой и портиком, стоявшем поодаль от реки посреди одичавшего, но живописного парка. Тишина здесь была редкой благодатью, снисходившей на взрослых обитателей дома лишь после отбоя и во время уроков. Остальные часы в доме и в парке звенели задорные мальчишеские голоса семидесяти двух воспитанников школы-коммуны имени Александра Радищева, именовавшейся до декабря семнадцатого Милюковским сиротским приютом при обители Николая-Чудотворца.^[163]

Пользуясь вечерней передышкой в своем нелегком преподавательском труде, Руднев и Белецкий, совсем недавно присоединившиеся к педагогическому коллективу школы-коммуны, вышли из здания бывшей усадьбы, потихоньку прошли через притихший сад и малоприметной тропинкой вышли на берег Пахры.

Когда-то давным-давно в прошлой жизни, далекой и невозвратной, словно ускользающий из памяти сон, это было их любимое место, где они часами сидели и смотрели на воду, на закат, разговаривали или молчали и думали, что в будущем все непременно будет очень хорошо, очень светло и счастливо. Теперь, пройдя долгий путь и не без потерь вернувшись к истоку, они думали о том же и так же наслаждались томной негой долгого июньского вечера. Будто ничего в их жизни не поменялось, разве что старые ивы одному из них казались меньше, чем когда-то, а второму — больше.

Дмитрий Николаевич скинул туфли, засучил брючины и, свесив ноги в воду, расположился на склоненном к самой реке корявом стволе, чем-то напоминающем изогнутую шею поверженного Георгием Победоносцем змея с лубочной картинки. Разложив на коленях альбом, Руднев увлеченно набрасывал в нем эскиз новой, задуманной им буквально сегодня утром картины.

Белецкий, скрестив на груди руки, стоял, прислонившись к раките в два обхвата толщиной, и не отрывал взгляда от ленивого искрящегося потока. Неподвижность и подчеркнутая сумерками резкость черт делали его похожим на древнего лесного духа, вышедшего из древесной плоти и застывшего подле ствола тотемным идолом.

Долгое время друзья молчали. Потом Белецкий, заметивший, что Дмитрий Николаевич прервал свое занятие, заговорил:

— Вам три письма сегодня пришли. Я распечатал и оставил у вас на столе.

— От кого? — спросил Руднев.

— Первое от Трепалова. Александр Максимович пишет, что они задержали банду, громящую продовольственные склады, и вышли на след махинаторов, ворующих хлеб целыми вагонами. Еще он пишет, что Котов едва ли не назубок выучил все книги по криминалистике, которые вы ему подарили, и теперь создает при Московском уголовном розыске новое антропометрическое бюро. Савелия Галактионовича назначили заместителем Трепалова, и под это дело Александр Максимович выхлопотал для Савушкиных усиленный паек.

— Надо будет земляники для Таисии Васильевны и мальчишек передать, — вставил Руднев.

Белецкий кивнул и продолжил.

— Второе письмо от Екатерины Афанасьевны. Она пишет, что Арсений Акимович почти не бывает дома: ездит по стране и организовывает в глубинке народные суды. Она с детьми вернулась в Зубалово, и Дульский вместе с ними. Старый хрыч замучил местный райком требованиями выдать ему пишущую машинку для написания мемуаров. Сам он печатать не умеет, так что Екатерине Афанасьевне пришлось осваивать ремесло машинистки, и теперь она по три часа в день записывает за Христофором Георгиевичем его воспоминания. Пока дошли только до тысяча восемьсот шестьдесят второго года.