Книга Вдыхая тень зверя, страница 17 – Евгения Якушина

— Ну а здесь-то что? Только вот не нужно про ностальгию и русские березки! Здесь для вас нет будущего!

— Березки ни при чем! Просто уж лучше я буду никому не нужен здесь, чем там, где и мне ничего не нужно! А будущее — материя эфемерная. Его и там может не быть. Здесь же у меня хотя бы есть прошлое.

Бывший коллежский советник потупился. Он отчего-то вдруг почувствовал себя виноватым неизвестно за что и решил уж было уходить, но в последний момент вспомнил:

— Господа, чуть не забыл! Та история с моим архивом и арестами по старой агентуре. Если верно ваше, Дмитрий Николаевич, предположение, что комиссары ищут кого-то, то смею думать, они могут искать вот этого человека. Именно им я занимался последнее время. — Анатолий Витальевич выложил на стол простую ученическую тетрадь и пролистнул исписанные размашистым почерком страницы. — Здесь все, что о нем известно. Я восстановил для вас свои записи.

— Кто он? — спросил Руднев.

— О! Это редкое явление в криминальном мире России — профессиональный убийца. Его нанимали для очень серьезных дел. Полиции или охранке ни разу не удалось его поймать, какое там, даже его причастность к тем или иным преступлениям так и осталась под сомнением. Он своего рода легенда. Фантом! Человек-невидимка! Есть даже мнение, что его и вовсе не существует. Но я несколько раз натыкался на его след. И след этот был абсолютно реален, господа.

Женщина была красива. Очень красива! От ее красоты сладостно щемило сердце, а на ум приходили мысли о нераспустившемся заиндевелом бутоне на облетевшем розовом кусте в замирающем ноябрьском парке. О последнем одиноком бутоне, испуганном, хрупком, болезненно притягательном.

Он на мгновенье прикрыл глаза и увидел себя среди выверенных аллей и сонных статуй. Под ногами лежал глянцевый ковер из потемневшей, подернутой белым инеем листвы, черные стволы лип тянулись вверх и, растекаясь ручейками ветвей, размывали свой мрак в сером киселе низкого северного неба. Белый. Черный. Серый. Чем меньше цвета, тем больше покоя. Он так считал. Он был в этом уверен. И вдруг этот розовый куст. Бутон. Неуместный. Приглушенно-терракотовый, но все равно нестерпимо яркий и манящий.

Он наклонился к бутону, чтобы понюхать, но цветок, не успев ожить, уже был мертв, а потому в нем не было цветочной души — аромата, только волнение и обманутое ожидание. Он коснулся холодных лепестков губами, и они осыпались.

— Через полчаса подъезжаем, граждане! — глуховато-гортанный голос проводника развеял пропитанный декадентством мираж. — Кипяток еще пока есть, а дальше уже все, так что ежели надо, поторопитесь.

— Не нужно, милейший, — чопорно и слегка раздраженно ответствовал сидящий напротив него одетый в добротный старорежимный костюм мужчина средних лет, всю дорогу не выпускающий из рук туго набитый бумагами желтый кожаный портфель.

Этот тип сильно нервничал. Видимо, вез что-то важное, а может и ценное. Он то и дело вытирал пот с высокой залысины и облизывал пухлые лиловые губы. Очень неприятный человек. В нем все было мерзко: и влажная лысина с налипшими длинными редкими прядями, и сластолюбивые губы, а главное, его взгляд — холодный неподвижный взгляд безразличных, как у рептилии, глаз. Он даже на нее так смотрел. На эту мучительно красивую женщину — его жену или сожительницу. И под этим взглядом она теряла душу, как бутон розы теряет аромат от первых заморозков…