Книга Вдыхая тень зверя, страница 16 – Евгения Якушина

— Завтра, — наконец тихо, но отчетливо произнес бывший коллежский советник. — Поезд в десять утра.

— Вы едете по своему паспорту? — спросил Руднев, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал буднично.

— Нет. Выеду из Москвы по чужому, в Курске еще раз сменю личину, а в Киев уже въеду самим собой… Я хотел просить вас, господа, чтобы вы не ходили меня провожать. Не стоит рисковать с легендой… Да и… Незачем все это!

— Хорошо, — скупо кивнул Дмитрий Николаевич. — У вас есть деньги?

— На первое время хватит.

— А дальше?

— А дальше я не загадываю.

Дмитрий Николаевич, ничего не говоря, поднялся и ушел к себе в мастерскую. Вернулся он оттуда с небольшим бумажным тубусом.

— Возьмите это, — сказал он, передавая Анатолию Витальевичу футляр.

Тот покрутил тубус в руке.

— Это что? Ваша картина?

— Да.

— Дмитрий Николаевич, голубчик! Ваши работы стоят половину моего годового жалованья!

— Какое там жалованье?! Нет его у вас, Анатолий Витальевич! — отмахнулся Руднев. — И работы мои сейчас ничего не стоят, по крайней мере здесь, в России. А в Париже, глядишь, вы сможете благодаря ей какое-то время продержаться на плаву. Вы ведь не возьмете от меня ни денег, ни драгоценностей. Берите, прошу вас! Не отказывайтесь! Тем паче, что это особая работа. Она не в моем стиле, но…

Анатолий Витальевич открыл футляр, вынул из него скатанный холст и разложил на столе.

Работа и впрямь оказалась написанной в несвойственной Рудневу манере.

На полотне был изображен купающийся в золотых лучах вечернего солнца Пречистенский бульвар, пенный от бушующей сирени и трепещущий зелеными бликами молодой листвы. На фоне этого сияния виделись полупрозрачные, словно дым затухающего костра, фигуры прохожих, едва намеченные, но все же живые, наполненные движением, стремлением, чувством. Среди всех этих фантомных абрисов в самом центре композиции резко выделялись три мужских силуэта и силуэт большой собаки, прорисованные глубоким черным цветом настолько контрастно, что казалось, в этом месте полотно было прорвано, и сквозь образовавшуюся брешь проступала тьма непостижимой запредельной бездны.

Терентьев замер, потом предательски дрогнувшим голосом спросил, неловко пряча глаза и пытаясь украдкой утереть их:

— Вы, Дмитрий Николаевич, считаете, что я смогу ее продать?

— Надеюсь, что сможете, если возникнет такая необходимость, — сухо ответил Руднев. — В остальном, пусть греет вам душу.

— Спасибо!

Бывший коллежский советник бережно свернул холст.

— Господа! — неожиданно вскинулся он. — Вам тоже нужно уезжать! Нечего вам тут высиживать! Я помогу вам с документами.

Белецкий, все это время безмолвно и неподвижно подпиравший подоконник, теперь покосился на Руднева. Взгляд его красноречиво говорил, что, если он и не полностью уверен в необходимости или неизбежности расставания с большевицкой Россией, такой выбор кажется ему разумным.

— Не поеду, — покачал головой Руднев.

— Но почему, Дмитрий Николаевич?

— Меня, Анатолий Витальевич, там никто не ждет.

— Меня тоже!

— Вас ждет шеф парижской криминальной полиции. Вы сами говорили.

— Руднев! Если так рассуждать, то вас там ждут еще с большим нетерпением! Вы известный художник! Вы русский аристократ, в конце концов!

— И того и другого добра в Европе сейчас навалом!