Книга Если вы меня слышите. Книга 1, страница 73 – Елена Михалкова

— Дети – козлы, – с неожиданной прямотой отозвался Илья. – Не вообще все, а конкретно эти. Но моделей выбирал заказчик. Чтобы я еще хоть когда-нибудь с ними связался! Кто платит, тот и музыку диктует, но в другой раз я настою на своих условиях. Не хотят – пусть отказываются. Дети тяжелые, из-за них я так и задержался, ты уж извини… Но я не жалею, честно говоря: без тебя мы еще часа полтора бы провозились. Серьезно, очень тебе благодарен.

— Странный выбор студии для детского трикотажа, нет?

Сергей умолчал о том, что и выбор фотографа его удивил.

На странице Кармашева в соцсетях он видел снимки фантазийные, эксцентричные, перенасыщенные цветом. Например, бледная остролицая женщина с ярко-голубым румянцем и копной синих волос, танцующая среди изумрудных стен. Больше всего Сергею понравился огромный небесно-голубой пудель, бегавший вокруг нее. Фотосессия называлась «Мальvina и Артемий Филимонович».

Дети в трико и свитерах не вязались ни с этими интерьерами, ни с творческой манерой фотографа.

— Кому-то из заказчиков втемяшилось: увидели на чужих фото песок с люстрой и захотели себе такое же, – пояснил Илья. – В принципе, получится неплохо. Как минимум будет привлекать внимание, а это уже полдела. Тут уже моя задача – сделать так, чтобы все заиграло. Честно говоря, обычно с детьми работать намного легче. Они такие зайки – я имею в виду те, кто профессионально снимается. У нас девочка однажды расплакалась, когда Наташа в перерыве притащила ей коврик под ноги.

— Почему?

— Там сюжет был такой: Венера в раковине, а вокруг украшения. Какой-то бренд детской ювелирки, не помню деталей… А в раковине босиком стоять хо-олодно! Но куда деваться? Большинство тех, кто снимает, быстро приучаются относиться к моделям как… даже не знаю… как к манекенам. Руку сюда, голову поверни на сто восемьдесят градусов, улыбайся, заплачь, сядь голой попой в сугроб, запечатлеем твою задницу в высоком ключе… Простая мысль, что в объективе у тебя живые люди, довольно быстро уходит на периферию сознания. И вот эта бедолага, о которой позаботились, чтобы у нее ножки не мерзли, стоит и слезами заливается, до того ей это непривычно. А я, причем, осознаю, что все накрылось медным тазом, потому что – ну, ты понимаешь – лицо опухло, глаза красные, это потом никак не заретушировать… И злюсь, и детку жалко. Но ничего: свет Натальюшка моя поколдовала, что-то ей в глазки закапала, и отсняли нормально до конца.

Бабкин порадовался, что фотограф сам вышел на интересовавшую его тему.

— Расскажи про Серафима. Ты его тоже снимал?

— Не снимал, но планировал, – серьезно сказал Илья. – Даже заговаривал с ним об этом, хотел сделать серию фото по мотивам Ренессанса… Он согласился. Оставалось только выбрать время и согласовать с его родителями фотосъемку… Ну, не важно. Вряд ли это теперь когда-нибудь осуществится, да и не об этом надо переживать. – Уголки губ у него опустились, он сник и на глазах постарел. – Словами не выразить, как жалко Яна. Он многое вложил в этого мальчика. От детей ждать благодарности глупо, прекрасно это понимаю, и все-таки Ян заслужил хотя бы записку. Или телефонный звонок. Но не то, что сейчас происходит.

— Сколько раз ты встречался с Серафимом? – Бабкин знал ответ, но ему хотелось послушать, что скажет фотограф.