Книга Гостиница, страница 17 – Кит Даффилд

Опускаю руку в карман, и браслет часов от «Hublot» легонько чиркает по ткани. За свою жизнь я успел заработать и потратить не один миллион долларов. Уж я-то знаю цену вещам. Рискну предположить, что шубы из чернобурки, висящие в холле, стоят одиннадцать тысяч каждая. Холст в лобби – большая картина Деккера из серии «Летящие» – заработала бы на аукционе как минимум тысяч восемь. Плита на стойке администратора, вероятно, сделана из цельного куска норвежского голубого гранита, а за такую придется отдать двадцать пять тысяч, если не больше.

Хенрик Хайлендер не шутит. Он знает, как потратить деньги. Похожего эффекта можно было добиться, используя более дешевые материалы, и та бойкая кудрявая девчушка, которую я встретил снаружи, ни за что бы не заметила разницы. Однако в этой гостинице каждый уголок обставлен с шиком.

«Я познал роскошь, – как бы заявляет хозяин миру, – и „Кувастин“ – ее воплощение».

А это, если опасения начальника моей службы безопасности небеспочвенны, означает одно из двух: либо Хайлендер что-то доказывает, либо что-то скрывает.

— Добрый день, мистер Рен, – говорит лифт, открывая передо мной окованные медью двери. – Вы направляетесь в свой номер?

— Да.

— Я доставлю вас туда.

Шагаю внутрь, и меня обступают мои отражения в зеркальных стенах кабины. Глаза слипаются после долгой дороги, но в общем и целом я неплохо выгляжу в своем элегантном синем шерстяном костюме в мелкую клетку. На лацкане прилипла ресница. Аккуратно подцепив ее, замираю на секунду – в зеркале видна моя левая рука. Двум пальцам недостает фаланги. Это «синдром амниотических перетяжек»: врожденное нарушение, при котором в плодном пузыре образуются тяжи, обвивая растущий плод и перекрывая кровоток. Состояние невероятно редкое и в моем случае почти безобидное.

Большинство людей, даже моих знакомых, понятия не имеют об этом крошечном несовершенстве, но я думаю о нем каждый день.

— Послушайте музыку, – предлагает лифт, начиная плавное бесшумное движение.

Из невидимых колонок плывет мелодия – нарастающий рокот струнных в окружении мрачных кларнетов. Я хмурюсь, глядя в зеркало. Это «Остров мертвых» Рахманинова. По дороге сюда робот-автопилот порадовал меня «Взлетающим жаворонком» Ральфа Воана-Уильямса. Этим произведением я наслаждаюсь довольно часто – о чем и написал в своем зеркальном дневнике, – а вот «Остров мертвых», который тоже прекрасно знаю, не слушал уже много лет. И тому есть причины.

Директор моей частной школы был склонен к меланхолии. Каждое утро, когда мы собирались на линейку в большом зале, он включал классическую музыку, и эта симфония, отразившая мрачные думы об уделе смертных, была его любимой.

Струнные набирают силу, трубы плачут, и я переношусь обратно, прямо в тот зал с высоким потолком, к скрипу кожаных туфель по паркету и потупленным взглядам одноклассников.

От совпадения пробирает дрожь. Дневник для Хайлендера я заполнял поздно ночью, после шестичасовой встречи, поэтому не помню в точности всего, что там написал. Однако же очень сомневаюсь, чтобы я упомянул это произведение. Неприятные воспоминания, связанные с ним, до сих пор преследуют меня.

— Пожалуйста, выключи, – прошу я, но меня еле слышно, голос почти погребен под ревом оркестра.

Мне теперь противен мой шерстяной костюм – от него все чешется, он будто бы стал мне тесен. По спине сороконожкой пробегает тревога.