Книга Бывшие. Теперь я (не) твоя, страница 74 – Оксана Лебедь

Мама. Что если всё это — не Игорь, не какие-то там завистники, не случайность? Что если всё началось с неё? Зачем ей это нужно было? Знала ли она про то, что Аня тогда уже была беременна?

Я вспоминаю её лицо, холодное, уверенное, когда она впервые показала мне те фотографии. Как всё организовала: «Ты должен знать правду, сын. Смотри, кто она на самом деле». Тогда я поверил. Потому что это мама. Потому что она всегда знала, как правильно. А я — просто принял. Ведь у нее не было причин мне лгать, я думал она любит Аню, ведь они так хорошо общались. Помню как у меня тряслись руки, как внутри что-то рушилось когда я смотрел на те фотографии.

Я закрываю глаза, сжимаю кулаки. Пальцы побелели. В голове всё яснее всплывает мысль, от которой даже страшно. Если окажется, что мама всё это устроила, что она заказала эту грязную подставу, — я не знаю, что сделаю.

Как смотреть ей в глаза? Как жить дальше, зная что тебя предал самый близкий человек, которому ты верил?

Я встаю, подхожу к окну. Холодное стекло под ладонью немного отрезвляет, но внутри всё равно бурлит. Я представляю, как завтра, после встречи с этим Селезнёвым, я уже буду знать правду.

Утро выдалось пасмурным. Город уже притих, большинство людей сидят в офисах, редкие прохожие.

Я подъезжаю к театру раньше Лёхи. Ставлю машину у обочины и пару минут просто сижу, глядя на здание.

Театр маленький, старый. Когда-то, наверное, он был красивым — лепнина, высокие окна, старинные афиши под стеклом. Но теперь фасад облез, краска местами осыпалась, буквы на вывеске потускнели, некоторые вообще отвалились. У крыльца — перекошенные перила. В витрине висит выцветший плакат: «Премьера! „Три шага до неба“ — драматический спектакль студии при театре». Судя по дате, афиша месяц как просрочена.

Дверь закрыта, но где-то внутри слышен глухой стук — будто кто-то двигает декорации или чинит сцену.

Я думаю о Селезнёве. О том, как он выглядел на фотографиях — самодовольный, уверенный, наглый. Я пол ночи провел ища о нем информацию, которой почти нет, словно кто-то подчистил все. И как Лехе удалось накопать на него хоть что-то. Я рад что мы встретились с ним. Если бы я сам начал искать то никогда бы не закончил, зарылся в прошлом и погиб бы под его тяжестью.

Райончик не внушает доверия, прохожие косятся на меня. Мимо проходит женщина с собакой, бросает на меня настороженный взгляд. Я стараюсь не встречаться с ней глазами.

Лёхи всё нет. Секундная стрелка на часах щёлкает раздражающе громко. Время тянется, как резина.

Я выдыхаю и тихо говорю сам себе: — Ну что, посмотрим, Игорь Селезнёв… какую роль ты сыграл в моей жизни на самом деле.

Мотор Лёхиной машины слышен издалека — уверенный, ровный звук. Он подъезжает плавно, будто не спешит, хотя по глазам видно: внутри у него тоже всё горит.

Лёха выходит из машины, кивает мне. На нём та же кожаная куртка, чуть поношенная, но чистая — всё как всегда. Он держится спокойно, но в голосе есть едва заметное напряжение.

— Я уже звонил директору, — говорит он, подходя ближе. — Селезнёв здесь. Не будем терять времени.

Я киваю, у меня внутри все переворачивается. Иду позади Лехи, мне кажется он идет очень медленно, сердце колотиться как сумасшедшее, словно в этом театре вся моя жизнь.