Книга Мой грязный эксклюзив, страница 70 – Кэти Андрес

И Виктор поднимает взгляд.

Шум аэропорта превращается в глухой, неразборчивый гул.

В эту секунду мне хочется просто провалиться сквозь пол. Раствориться. Исчезнуть навсегда.

Потому что на меня лавиной обрушивается весь этот прошедший год.

Год, на протяжении которого я заново училась дышать без него.

Господи, как же меня ломало.

Я выла по ночам в подушку, закусывая край наволочки до крови на губах, чтобы Сонька не услышала из соседней комнаты.

Боль была такой физически ощутимой, что по утрам казалось — у меня переломаны все ребра.

Ритка буквально вытаскивала меня за шкирку из этого персонального ада. Она врывалась ко мне без стука, вытаскивала из кровати, заливала в меня литры кофе и вина, заставляла краситься и идти на работу.

Она не дала мне превратиться в тень.

И, как ни странно, в тот период меня спас Игорь.

Мой бывший муж, который понятия не имел, что со мной происходит. Он не знал, что мать его ребенка подыхает от тоски по мужчине, который молча ушел, даже не попрощавшись.

Игорь просто… был рядом.

Взял на себя половину бытовых проблем, возил Соню к репетиторам, чинил текущие краны, рассказывал какие-то дурацкие истории. Его спокойное присутствие и забота о дочери создавали для меня каркас, за который я могла держаться, когда земля уходила из-под ног.

Я думала, что справилась.

Думала, что отболело, затянулось глухой коркой. Какая же я наивная идиотка.

Оказалось, достаточно просто увидеть его — этот разворот плеч, этот тяжелый, спокойный взгляд, — чтобы швы разошлись, и всё внутри снова закровоточило.

Виктор что-то говорит ей, и они вместе направляются ко мне.

Шаг.

Другой.

Сердце колотится о ребра так отчаянно, словно загнанная птица.

Сбежать.

Боже мой, как же я хочу сбежать.

Клянусь, каждая мышца в моем теле вопит о том, чтобы развернуться прямо сейчас, бросить чемодан, документы, всё на свете — и рвануть к выходу. Смешаться с толпой. Скрыться. Только бы не стоять здесь, только бы не смотреть ему в глаза, чувствуя, как земля уплывает из-под ног.

Делаю судорожный вдох, впиваясь ногтями в ладони. Но ноги словно приросли к полу.

Я стою и жду.

Он останавливается в метре от меня.

— Привет.

И смотрит. Смотрит. Смотрит так, что хочется закрыть лицо руками. Взгляд тяжелый, цепкий, сканирующий каждую черточку моего лица.

— Ты изменилась.

— Постарела? — выпаливаю раньше, чем успеваю прикусить язык. Защитная реакция срабатывает быстрее инстинкта самосохранения.

Он тихо смеется. Бархатный, грудной звук, от которого у меня внутри всё переворачивается, делает сальто и стягивается в тугой, болезненный узел.

— Похудела, волосы отрезала. Тебе идет.

— Худоба или стрижка?

— Стрижка.

Боже, как же неловко. Воздух между нами можно резать ножом — настолько он густой и искрящийся от напряжения. И, кажется, эту давящую неловкость чувствую не только я, но и он.

Виктор переводит взгляд на мою дочь, явно пытаясь разрядить обстановку.

— Ты из матери все соки выжала? Она и так стройняшкой была, а сейчас совсем кожа да кости.

Сонька поджимает губы. Смотрит на него серьезно.

— Она долго болела.

У меня подкашиваются колени.

Одному богу известно, как я в этот момент устояла и не грохнулась в обморок.

— Болела? — голос Баженова моментально меняется. Из него пропадает ироничная хрипотца, тон становится жестким и встревоженным. — Что-то серьезное?