Книга Моё бессонное лето, страница 26 – Яна Ланская

Просыпаюсь от луча солнца, заглядывающего сквозь лёгкие занавески, переворачиваюсь на другой бок, и нос начинает что-то щекотать. Раскрываю глаза и вижу на подушке огромный букет ромашек.

На часах восемь. А мы собирались в шесть поехать кататься на кайте в Сестрорецк. Не успеваю полноценно огорчиться, как замечаю записку.

«Малыш, ты сладко спала. Не стал тебя будить. Жду тебя на споте».

И номер телефона наконец-то оставил.

Довольная сажусь на кровать и вытаскиваю один цветок из букета.

Начинаю дёргать по лепестку и проговаривать «любит», «не любит». Когда остаётся последний на «любит», счастливая падаю навзничь на подушку, повторяя: «любит, любит, любит».

Очень хочется поскорее увидеть Женю, но с мольберта на меня взирает Давид, которого надо закончить. Мама меня и так с трудом отпустит, а с нетушованным Давидом вообще без вариантов.

Затачиваю ножом карандаш и сажусь за работу. Минут за сорок, максимум за час закончу, позавтракаю и отпрошусь.

— Привет, мам! Как съездили? — Захожу в столовую и стараюсь по её реакции считать, удался ли мой план с бабулей. От неё вестей пока нет.

— Привет, Татуль! Замечательно! Ой, они такую шикарную террасу в лесу построили. Там выдвижное остекление на пульте, газовые такие штучки, как в ресторанах для отопления. Красота. А какую им набережную на Ладогу оборудовали в посёлке.

Мама продолжает расписывать, как хорошо у её родителей. Она мечтает уговорить папу продать эту дачу, которая переходила из поколения в поколение, и переехать в новый коттеджный посёлок к бабушке с дедушкой. Но папа, как и я, ни в какую. Здешняя атмосфера непередаваемая. Будто всё пропитано духом творчества и созидания.

Наверняка, Женя и подхватил его, а не я вдохновляю. Но приятно, что он думает на меня, а не на Ахматову, Репина, Шостаковича и Бродского.

— А про меня бабушка спрашивала? — Уже слишком жирно намекаю на тот разговор.

— Да, жалела, что вы не приехали. Она вам плюшек испекла. После завтрака на пополам съешьте одну, остальное чайкам разбросай.

— Чайки рыбу едят. Им тяжело от глютена, мам. А нам с Олей как раз.

— Да! Целлюлит вам как раз отращивать.

— Мам! Я вешу сорок семь килограммов!

Как же бесят её ограничения. Мне уже на диспансеризации сказали, что у меня едва ли не дистрофия, а мама всё проецирует на нас свой резкий скачок веса в подростковом периоде и следит за каждой калорией. И естественно винит в этом свою маму, а потому её стряпня в нашем доме почти под запретом.

Я же уже съела шаурму на наделе, значит, никаких плюшек. Чокнутая. Только РПП нам разовьёт.

— Сегодня сорок семь, завтра шестьдесят семь.

— И что? Грудь наконец появится. Я не против!

— Много ты понимаешь… Ладно, — уступает с видом великого одолжения, — одну и всё!

— Я могу мальчиком их отдать, — робко предлагаю.

— Оборванцам-то этим? Ну, подкорми, дело хорошее. Как Давид?

— Закончила.

— Позавтракаешь и садись за Сократа. Или ты поедешь на рисунок?

Блин! Вспоминаю, что у меня сегодня занятие, а я обещала Жене прийти. Как быть? Заехать в Сестрорецк, немного побыть с ним, а потом поехать? Успею под конец. Да, пожалуй, так и сделаю, зато отпрашиваться не надо.

— Поеду.

К моему удивлению, мама даже не проверяет мой рисунок и спокойно отпускает меня на Ваську. Видимо, она так сейчас озадачена своим желанием переехать в Шлиссельбург, что на меня забила.