Книга Развод. Ты мое спасение, страница 66 – Мира Спарк

— Но теперь все изменилось.

Ветер бросает в лицо прядь волос. Я не убираю.

— Надя, я должен тебе кое-что сказать…

Он замолкает. А я смотрю на него и чувствую, как внутри тает лед. Тот самый, который я так старательно выращивала последние дни.

— Что? — шепчу.

Давид делает глубокий шумный вдох, будто собирается нырнуть в холодную воду.

— То, что…

Он не договаривает.

Вдалеке хлопает дверь подъезда. Кто-то выходит, кашляет, идет мимо, не глядя.

Мы стоим. Я — с замершим сердцем. Он — с невысказанными словами.

А ветер все дует. Холодный, злой.

И я понимаю: сейчас решится что-то важное. То, что изменит всё.

Снова.

Надежда

— С чего ты взял, что я с тобой буду говорить?

Слова вырываются сами — горячие и колючие, как искры из костра.

Я не узнаю свой внезапно осипший голос.

— С чего ты взял, что я хочу с тобой говорить?

Давид вздрагивает, будто я ударила его.

Меня прорывает — все, что копилось дни, недели — одиночество, страх, унижение, минуты, когда я сжималась в комок на полу — все это рвется наружу.

— Я видеть тебя не хочу! — мой голос срывается на крик. — Ты слышишь? Не хочу!

Он молчит. Смотрит на меня, и каждое мое слово будто режет его по живому. Желваки играют на скулах, лицо бледнеет еще больше. Но он не отводит взгляда.

— Надя… — начинает тихо.

— Замолчи! — я вся дрожу

Но не от холода, а от ярости, которая копилась и тлела во мне слишком долго.

Он замолкает. Сглатывает — кадык судорожно дергается.

Я смотрю на него и вижу, как ему больно. И почему-то от этого не легче. Даже наоборот.

Потому что я все еще помню, как любила его.

— Я понимаю тебя, — хрипит он наконец. — И я полностью с тобой согласен.

— Что? — не верю ушам.

— Ты имеешь право на все: на злость и ненависть. На все, — он делает паузу, тяжело дышит. — Но вопрос сейчас гораздо серьезнее, чем наши отношения. Чем то, как я поступил с тобой.

Я сжимаю кулаки.

— О чем ты?

— О нашем ребенке, — говорит тихо.

— Нет! — перебиваю. — Это НЕ наш ребенок! Ты слышишь? Он — мой. Ты от него отказался, когда завел себе любовницу, когда бросил меня одну…

Слова рвутся, и каждое — как пощечина. Давид сжимает губы, и лицо его искажается, но он молчит: не оправдывается и не перебивает.

— Ты даже не спросил, как я… ты просто ушел. К ней. А я… я была одна. Совсем одна, — голос ломается, но я не плачу.

Я не имею права плакать. Не сейчас.

— Надя, — он делает шаг и останавливается. — Я должен тебе сказать…

— Что? Что еще ты можешь мне сказать?

Давид смотрит прямо. В его глазах — что-то, чего я не видела раньше — страх.

— Болезнь Бомпе, — произносит он.

Я замираю.

Слова чужие и непонятные… от них веет диким холодом и болью.

Во мне что-то… будто лопается — то, самое, что натягивалось все эти дни. Словно я чего-то такого и ждала...

— Что? — переспрашиваю шепотом. — Что это?

— Я неизлечимо болен, Надя, — говорит он. — Мне предстоит пожизненная терапия. Вернее сказать, — усмехается, — будет предстоять, если я сумею заработать на нее.

Город плывет перед глазами.

— Почему… — голос не слушается. — Почему ты не сказал мне?

— Потому что с высокой вероятностью мой ребенок унаследует это проклятие, — он сглатывает, проводит рукой по лицу. — А я знаю, как ты хотела иметь детей. И также знаю, что ты будешь прекрасной, самой лучшей мамой на свете. Но… не для моего ребенка.