Книга Развод. Ты мое спасение, страница 50 – Мира Спарк

Дядя Костя был против. Ругался, кричал, что мог бы отмазать и от армии и устроить в нормальный универ, но Павлик уперся: «Я сам решаю».

А в глубине души дядя Костя гордился. Я знаю — видела этот блеск в глазах, когда он говорил с папой про сына-десантника…

Когда я была маленькой, он таскал меня на плечах, учил лазить по деревьям… Даже бывало защищал от дворовых хулиганов.

А теперь его нет. Дико как-то. Не верится.

Я взрослая женщина, а чувствую себя почему-то девочкой позабытой…

Сажусь на диван и смотрю в одну точку.

А как дядя Костя? Дядя Костя в реанимации. Он не знает. Он лежит там, под капельницами, и не знает, что его сына больше нет.

Как он это переживет?

Слезы текут сами. Я даже не всхлипываю — просто сижу и плачу, и слезы капают на халат.

— Не скажу, — шепчу я. — Не скажу ему пока. Нельзя. Он не выдержит.

Возьму этот груз на себя. А что еще делать?

Выхожу на улицу. Ноги сами несут к церкви — той, маленькой, белой, что стоит у метро. Я не особо верующая, но сейчас... сейчас мне нужно куда-то пойти.

Внутри пахнет ладаном и воском. Тихо, пусто, только бабушка у свечного ящика дремлет.

— За упокой, — говорю я. — Павла. Новопреставленного.

Бабушка кивает, записывает. Я ставлю свечи, смотрю на огоньки, и слезы снова текут.

Выхожу на паперть. Солнце светит, но не греет. Холодно. Я обнимаю себя за плечи и бреду к скамейке.

Телефон вибрирует — Адам.

— Да, — говорю я, и голос мой звучит глухо и чуждо.

— Надя? — он сразу чувствует, что что-то не так. — Что случилось?

И тут меня прорывает. Я не могу сказать ни слова — просто хлюпаю в трубку, как ребенок. Стыдно, но сил нет сдерживаться.

— Я сейчас приеду, — говорит Адам коротко, без вопросов и отключается.

Падаю на скамейку у подъезда. Сжимаю телефон и смотрю на прохожих. Они идут, спешат, улыбаются. А у меня внутри — черная дыра.

Звоню в больницу. Долгие гудки, потом женский голос:

— Регистратура.

— Соболев Константин Павлович, реанимация. Можно узнать состояние?

— Минуту.

Секунды тянутся вечность.

— Пациент пришел в себя, — говорит голос. — Переведен в палату.

Надежда

Сижу на скамейке во дворе, сжимаю телефон в замерзших пальцах.

Солнце уже поднялось выше, но не греет — только слепит глаза, заставляя щуриться. Прохожие спешат по своим делам — круг жизнь, не останавливается ни на минуту…

Внутри — пустота и страх.

Павлика нет. Как это вообще возможно? Глупый, детский вопрос, но от этого не менее острый.

Поверить не получается. Разум все понимает, но душа… сердце — протестуют.

Я тру виски, пытаясь унять головную боль.

Мысли скачут: Адам, мама, Давид, дядя Костя, Павлик, малыш... Господи, малыш. Я кладу руку на живот. Ты там как? Чувствуешь, что мама совсем расклеилась?

Рев двигателя, и визг тормозов. Поднимаю голову.

Адам вылезает из авто.

Идет быстро, но не бежит.

— Надя, — говорит он, садясь передо мной на корточки. — Что случилось?

Смотрю на него снизу вверх, кажется, впервые.

И тут же внутри вскипает привычное: не доверяй!

Он опасен, и ничего о нем не знаю, но… Как же я устала! Устала быть одна, устала держать удар, устала делать вид, что все в порядке…

— Павлик, — выдыхаю я, и голос срывается. — Сын дяди Кости. Погиб. Сегодня утром приходили из военкомата.

Адам молчит. Секунду, две, три. Я слышу его дыхание. Потом он медленно накрывает мою ладонь своей теплой и сухой ладонью