Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 95 – Лира Велена

Она резко проснулась, будто от удара током. Распахнула глаза — в них плескался испуг, дезориентация.

— Где мы? — встревоженно уточнила.

— Над океаном. Лететь ещё часа четыре.

Она села, одёргивая сползшую с плеча футболку. Повернулась к иллюминатору. Там уже разгорался рассвет — оранжево-розовое, почти осязаемое пламя над бескрайней, тёмно-синей гладью.

— Вид захватывающий, — выдохнула с восторгом.

— Ты — прекраснее, и это несравнимо.

Она перевела на меня взгляд, в котором еще жила настороженность.

— Перестань, — бросила небрежно.

— Не могу, — я коснулся пальцами её щеки. — Это сильнее меня.

Она не отстранилась. Замерла, позволяя.

Я провёл большим пальцем по скуле, по упрямой линии челюсти, остановился на подбородке. Чуть надавил, заставляя повернуться ко мне.

— Посмотри на меня.

Моя просьба не осталась без ответа, в больших глазах застыл немой вопрос. Она ждала подвоха, ждала, что я снова сорвусь в ту первобытную тьму, из которой вышел прошлой ночью.

— Не бойся, Василина, — прошептал я, чувствуя, как хрипнет голос. — Я зашёл в душ и чтобы переодеться, без какого-либо умысла. Но потом ты позвала меня, потому я здесь.

— Уверена, что так и было.

— Не веришь мне?

— Нет.

— Давай заключим пари.

Я наклонился и поцеловал её. Медленно, с мучительной осторожностью, словно она была сделана из тончайшего хрусталя. Мои губы едва касались её. Она не отвечала, но и не отталкивала. Просто позволяла этому случиться. Я чувствовал, как сбивается её дыхание, как часто бьётся пульс на линии шеи.

Я углубил поцелуй, требуя, умоляя. И её губы, наконец, дрогнули, раскрываясь навстречу. Она всё ещё оставалась напряжённой, как струна, но где-то там, в самой глубине, лёд начинал таять.

Я целовал её долго, смакуя каждый миллиметр её губ, её языка. Мои руки скользили по спине, по выступающим позвонкам, по обжигающе-голой коже под футболкой. Она вздрагивала, когда я касался поясницы, и эта дрожь передавалась мне, выкручивая жилы наизнанку.

Я оторвался от её губ, чтобы заглянуть в глаза. В них разгоралось жгучее любопытство. Глухое, невысказанное желание. И страх перед этим желанием, перед тем, что оно может значить.

— Какое пари?

— Ляг, — попросил я.

Колебалась она лишь секунду. Вечность. Потом медленно, не сводя с меня глаз, опустилась на спину.

Я навис над ней, опираясь на локти. Смотрел сверху вниз, и сердце заходилось оттого, насколько совершенной она была. Растрёпанная, в моей футболке, с расширенными, тёмными от желания зрачками.

— Можно?

Она не ответила. Просто смотрела.

Я воспринял это как «да».

Не спеша и боясь спугнуть, я стянул футболку вниз. Ткань поползла, обнажая изящные ключицы, острые, как крылья птицы. Затем округлость плеч, нежную впадинку у горла. И, наконец, грудь — высокую, тяжелую, с тугими сосками, которые уже затвердели в предвкушении.

Она прикрыла глаза, дыхание стало рваным, сбивчивым. Грудь вздымалась всё чаще, и я видел, как под тонкой кожей бьется сердце — бешено и испуганно.

Я прильнул губами к ключице, провел языком по косточке, вбирая солоноватый привкус ее кожи. По телу Василины пробежала крупная дрожь, и я проследовал за ней губами — ниже, к плечу, к ложбинке, где пульс бился так отчаянно, словно хотел вырваться наружу.

Она не останавливала. Лежала с закрытыми глазами, только пальцы до побелевших костяшек вцепились в подушку. Я знал — сейчас решается всё. Или она сломается окончательно, или возведет стены выше прежнего.