Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 94 – Лира Велена

Мы поднялись по трапу. Салон поражал стерильной белизной кожи, теплотой деревянных панелей и огромными иллюминаторами, в которых отражалось ночное небо. Стюардесса бесшумно предложила шампанское. Василина взяла бокал, сделала маленький глоток, и я проследил взглядом за движением её горла.

Лайнер вырулил на старт. Двигатели взревели, набирая мощь.

Василина, погружённая в себя, отгородилась от меня стеной молчания. А я наблюдал за ней. Ловил каждое движение, каждую тень на её лице, отмечая про себя, насколько совершенной может быть красота. Сейчас, в этом приглушённом свете, она была не просто красива, а невыносимо прекрасна.

— Ты не голодна? — мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине.

— Нет.

— Может, фруктов?

— Нет. Не нужно. Но спасибо.

— Тогда, пока летим, предлагаю тебе поспать. — Я кивнул вглубь салона. — Там есть комната отдыха со всеми удобствами. Там тихо, и тебя никто не потревожит.

— А ты?

— Займусь делами, которые отложил. А потом приму душ.

— То есть ты не собираешься отдыхать?

— Если ты боишься, что я приду и лягу рядом, — я криво усмехнулся, — этого не случится.

— Мне всё равно, — отрезала она. — Я слишком устала, чтобы реагировать на твое присутствие. Отдохнуть мне это не помешает.

— Вот и прекрасно.

Мы летели где-то над Индийским океаном, когда моя шея затекла от неудобной позы, и душ стал необходимостью. Я ополоснулся быстро, без привычного удовольствия, движимый одной лишь мыслью — переодеться в свежее. Для этого мне нужно было зайти в комнату, где отдыхала Василина.

Она спала, уткнувшись носом в подушку, беззащитная и трогательная.

Платье небрежно брошено на кресло, и она надела мою футболку, огромную, как балахон, и больше ничего. Что, на удивление, оказалось приятно.

Волосы разметались по белоснежной наволочке, а ровное, глубокое дыхание говорило о том, что она провалилась в сон без сновидений.

Во сне её лицо разгладилось — исчезла враждебная маска, испарился страх.

Я смотрел на неё, кажется, целую вечность. Вбирал в себя каждую чёрточку. На родинку над губой — ту самую, что я искал губами целый год разлуки. На тонкий шрам на брови — детский, как она рассказывала, память о падении с велосипеда. На синяки на её запястьях и бёдрах, превращающиеся в грязно-красные разводы на фарфоровой коже.

Совесть кольнула острой, ледяной иглой — и утонула в горячей, пульсирующей волне собственничества.

Она вздохнула во сне, перевернулась, и футболка предательски задралась, обнажив безупречную линию бёдер и длинные, стройные ноги.

Я стиснул челюсть до скрежета зубов, заставляя себя отвернуться. Натянул футболку, джинсы, борясь с желанием, которое накатывало удушливой волной.

В тишине раздался тихий, едва различимый шёпот.

— Аким...

Я замер, превратившись в слух.

— Не уходи... — голос сонный, хрипловатый, полный доверчивости.

Она зовёт меня. Во сне. Не проклинает, не мечет молнии — зовёт.

В груди разлилось острое, всепоглощающее тепло, что стянуло кадык.

Где-то в тёмных закоулках подсознания, там, где нет места лжи и контролю, она уже приняла меня. Осталось лишь дождаться, когда в разуме укоренится этот факт.

Склонившись, поцеловал её в висок, вдыхая пьянящий запах волос. Знакомые конфеты ушли, сменившись новым, дразнящим коктейлем — её собственный аромат, смешанный с моим одеколоном.