Книга Я вам что, Пушкин? Том 1, страница 84 – Ричард Рубин

— Ты-то как сегодня? — поинтересовался я, глядя на нее поверх листка.

— Вполне, — Саёри улыбнулась, но без особого энтузиазма, — с одной стороны, сегодня на биологии неплохо поработала, а с другой — в пятницу будет контрольная по физике, а у меня там даже конь не валялся…

— Бо Джек, — пробормотал я, — конь Бо Джек.

— Кто? — она вопросительно подняла бровь.

— Неважно, — произнес я, — один знакомый мизантроп. Замечательные стихи получились, Саёри.

— Спасибо, Гару, — она старалась на меня не смотреть. Потому что теперь знала, что образы в стишке для меня прозрачны. Совсем как бутылочное стекло, — и твои тоже. Но почему они такие грустные? Ты… ты по кому-то скучаешь?

Я склонил голову и задумался. Конечно, хотелось бы вернуться домой, врать не буду, к привычной жизни, работе, к нормальному, не подростковому телу наконец… Но скучать… По кому? По коллегам, с которыми я стараюсь видеться как можно реже? По родне, визиты к которой неизменно заканчиваются взаимными упреками и обидами? По Милке? Смешно. Мы стали далеки друг от друга еще до того, как прекратили вместе спать.

— Нет, Саёри, — ответил я, — это просто образ. Образ и больше ничего.

Лучше об этом сейчас не будем. Как говаривал старина Хэнк Хилл «Лишний раз много не думай, а то додумаешься неизвестно до чего». Отличный был дядька, хорошо понимал в пропане.

— Тогда ладно, — она не вполне мне поверила, — Слушай, может, ты на самом деле прирожденный поэт, и это только сейчас просыпается? Благодаря мне!

— Конечно, — кивнул я, — и когда мне будут вручать чек на сто пятнадцать миллионов долларов за самый крупный тираж поэтического сборника в истории, вместо пафосной речи я спою песню о том, какая есть на свете классная девчонка Саёри. Даже, может, спляшу. Вокруг трибуны.

— Какой же ты все-таки вредный, — Саёри показала мне язык и убралась восвояси, прежде чем я успел чем-то этот жест законтрить.

И хорошо, что не стал.

— Ну что, уже почувствовал власть над женщинами? — насмешливо поинтересовалась Моника, — сегодня мы как будто на аудиенцию к королю ходим.

(или к султану, хихи)

— Знаешь, а я ведь могу и привыкнуть, — усмехнулся я, — это развращает. Правда, если для такого отношения придется каждый день без чувств дропаться, то я, пожалуй, пас. Не хочется случайно раскроить голову. Помню, как-то в детстве навернулся со ступенек скользких у продуктового, было больно…

Ее губы растянулись в довольной улыбке. Понятно, получаем удовольствие от чужих страданий.

— Скажи, — шепнула она, наклонившись к моему уху, — там, откуда ты пришел, у каждого жизнь-боль или только у тебя так?

От ее горячего дыхания по шее и спине побежали мурашки. Я сглотнул и поправил неожиданно ставший очень тугим галстук школьной формы.

— Да какая боль, обычное дело. Дети же все время шишки набивают, блин. Я еще спокойным рос, а остальные поголовно всякой дурью маялись. Начну рассказывать — ужаснешься.

— Тогда потом, — не стала спорить Моника, — вне клуба.

Маленький тролль где-то в глубине души ехидно захихикал. Сейчас как переверну игру…

— А я думал, что вне клуба мы можем и поинтереснее занятия найти, разве нет? — поинтересовался я с напускной невинностью.

Прямо в яблочко. Моника закусила губу и едва заметно покраснела. Кажется, я правда вывел ее из равновесия. Смотреть на это было чрезвычайно приятно.