Книга Друид. Пламя и кровь, страница 63 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Зараза! Ему нечего сказать по своему делу, так он решил защититься трупом Тумалина. Хочет лишить меня титула и посадить в тюрьму хотя бы за что-то.

Шатунов сделал шаг к центру зала, торжествующе глядя на меня.

— Господа! – прокричал он. – Согласно “Уложению о сословных привилегиях”, вооружённое вторжение в чужое имение с целью захвата людей или имущества, совершённое без участия судебных приставов или жандармерии, трактуется как вооружённый бунт. Как вам такое, а? И не важно, кого он там спасал. Дубровский самовольно перешёл границы, вырезал охрану и убил дворянина. Это государственная измена, граф. Попытка подменить собой имперское правосудие.

В зале повисла тяжёлая, душная тишина. Аргумент был убийственным. Бойков нахмурился, его пальцы нервно застучали по столу. Закон был на стороне Шатунова. Самосуд в Империи карался беспощадно, какими бы благими ни были намерения.

Я почувствовал на себе взгляд Нефёдова. Николай Семёнович подался вперед, его глаза лихорадочно блестели. Он не выглядел напуганным – скорее, он был в восторге от того, как круто повернулся сюжет.

Он крутил в пальцах свою табакерку, и я заметил, как его губы беззвучно шепчут: “Браво”. Он явно ждал, как я вывернусь из этой петли, и его азарт подстёгивал меня больше, чем ярость врага.

— Ну же, друид! – выкрикнул Шатунов, видя мое молчание. – Расскажите нам ещё про свои дубы! Статья сто сорок вторая: лишение титула, конфискация земель и пожизненная каторга за организацию вооружённого налёта. Ваше слово, Всеволод Сергеевич? Или лесные духи не подготовили вас к имперскому кодексу?

Граф Бойков тяжело вздохнул и поднял на меня глаза, в которых теперь читалось сожаление.

— Барон Шатунов прав, Всеволод Сергеевич, – заключил он. – Факт самовольного вторжения на чужую территорию перевешивает ваши обвинения. Если у вас нет законного оправдания этому “походу”, я буду вынужден вызвать конвой.

И тут я ощутил присутствие человека, которого так долго ждал.

Значит, не обманул всё-таки! Не зря я его спас.

Я почувствовал этого человека ещё до того, как тяжёлые створки дверей дрогнули. Воздух в зале, застоявшийся и пропитанный запахом старой бумаги, вдруг всколыхнулся от мощного прилива жизненной силы. Знакомая аура, колючая и стойкая, как молодой терновник, заполнила пространство.

— Конвой не понадобится, – негромко произнес я, и мой голос, казалось, пригвоздил Шатунова к полу. – Закон Империи суров к бунтовщикам, Игорь Станиславович. Но он ещё суровее к тем, кто поднимает руку на высшее сословие.

В этот момент двери зала распахнулись с гулким ударом. Все головы повернулись на звук.

На пороге стоял человек, чьё появление казалось невозможным на этом собрании лощёных аристократов. Изношенный мундир, осунувшееся лицо и костыли, на которые он опирался с достоинством офицера на параде. Его левая штанина была пуста и аккуратно подколота.

Кирилл Евгеньевич медленно, с тяжелым стуком дерева о паркет, проковылял к центру зала.

— Прошу простить мою задержку, господа, – он отвесил короткий, чёткий поклон графу Бойкову. – Отсутствие ноги – досадная помеха для пунктуальности, но веская причина для снисхождения.

Шатунов побледнел, его челюсть медленно поползла вниз. А Нефёдов рядом со мной в восторге хлопнул ладонью по колену, едва сдерживая победный возглас.