Книга Чёрное сердце: Ненависти вопреки и Черное сердце: Смерти вопреки, страница 358 – Александра Ермакова

— И?.. — на лице Витки мелькает уязвимость. Ивакина поднимается в рост, одергивает футболку, лосины, прилипшие к телу.

— …и доказать, что такой как Минаков не для тебя! — выдавливаю нехотя.

— Зепар! — шипит злобно Ивакина, прекратив заниматься гардеробом. — Ты понимаешь, что его чуть не убили?

— Не убили же… — равнодушно пожимаю плечами и тоже поднимаюсь на ноги.

— Так нельзя играть с жизнями других! — ярится Витка, в голосе прорезаются истерические нотки.

— Я — эгоистичен, беспринципен, особенно, если касается того, чего жажду заполучить.

— Грань дозволенного должна существовать! — настаивает Ивакина.

— У меня ее нет!

Витка недобро сопит. Глаза сужаются, губы складываются трубочкой, на лбу пролегают две вертикальные упрямые морщинки:

— Ты — больной…

— Вот и вылечи меня! — подаюсь ближе, пока она не успевает отшатнуться, загребаю в объятия и утыкаюсь носом в лоб: — Спаси… — вдыхаю родной аромат, но чуть не скулю от жалости — в межпростракстве нет запахов!

Несколько секунд Ивакина трепыхается, порываясь избавиться от навязанной нежности, но упорно сжимаю и Витка, наконец, сдается:

— Боюсь, — звучит безжизненно ее голос, — не в моей компетенции. Не умею… — бубнит под нос. — Да и смысла не вижу.

— Ты себя недооцениваешь. Только ты и сможешь!

— Я не хочу. Жизнь причиняет слишком много боли, а просвета не вижу.

— Ты должна жить! — рычу гневно. — Обязана!

— Мне не нужна жизнь, не имеющая смысла, — чуть слышно отзывается Витка с убийственной отчужденностью.

— Он не нужен, я так хочу. Ты мне нужна! — вкладываю в убеждение все скрытые чувства. — Хватит уже играть, твою мать, Ивакина, — который раз выхожу из себя. — Затолкай свою гребаную душу в любой сосуд, и я докажу, что нужен тебе не меньше, чем ты мне. Что ты зависима от меня, как наркоман от дозы, дерево от воды, живое существо от воздуха. Докажу, что ты чувственна к моим ласкам…

— О, да! Я и не скрывала, — усмехается горько Витка, — что мое тело чрезвычайно чувствительно — особенно к жестоким пыткам.

— Не лги! Я уже говорил, что ощущаю тебя, как себя. Любое прикосновение, ласка, поцелуй… Сделать больно не мог. Ты стонала от наслаждения, каждый раз… Раз за разом.

— Не отрицаю, но ты… — осекается Ивакина, резко отворачивается, будто получает оплеуху: — Мир жесток. Он может погубить тело, разрушить жизнь, притупить сознание, отравить разум, но только ты умудрился уничтожить мою душу.

— Пленил, — осторожно поправляю и ненавязчиво поворачиваю обратно. — И рад этому. Я предупреждал, что мне мало тела… Мне нужно твое сердце и душа. Ты согласилась — прочитал в твоих глазах, жестах, ответных ласках.

— Ты — мой непростительный грех! — шепчет Ивакина, точно говорит не для моих ушей, а просто мысль вслух.

— А ты — моя греховная зависимость.

— Ты лишил меня самого важного, — бормочет тихо Витка, но таким уставшим голосом, что сердце невольно сжимается до размеров горошины.

— A ты меня заветной цели.

— Боюсь, что ненавижу тебя сильнее, чем люблю…

— Аналогично.

— Если мы так ненавистны друг другу, то зачем нам воскресать? — наконец Ивакина поднимает на меня полные непонимания глаза.

— Чтобы мучиться и дальше! — отрезаю просто. — Только с тобой я понял, что такое жить по-настоящему! Ничего подобного не испытывал раньше. Не хочу этого всей демонической сущностью, но человеческой все больше стремлюсь продолжить болезненное измывательство. Там, — бью себя по груди, — так тянет, зудит, свербит… Залечи… — срывается мольба.