Книга Чёрное сердце: Ненависти вопреки и Черное сердце: Смерти вопреки, страница 309 – Александра Ермакова

Силюсь поднять голову — жалкая попытка проваливается, но краем глаз замечаю, коконы на дереве шевелятся. To тут, то там распахиваются огромные кожаные крылья. Мерзкие чудовища срываются, словно жухлые листья с ветвей. За секунду оказываются на земле уже в более людском обличье. Шипят, задрав головы к небу. Совершены в своем истинном безобразии монстров и до жути пугающие в идеальном понимании — сверх зло. От юных дев до старых кляч — одна другой страшнее. Обезображенные лица, тела…

Одна — лысая, но это не единственный недостаток — вместо глаз зияют черные пустоты. У тощей настолько выделяются все кости, что кажется, вот-вот переломятся. Толстая неимоверно велика — при каждом движении плоть колышется словно многоярусное желе. У обрюзгшей кожа свисает как у шарпея, груди болтаются, чуть ли не до колен. Самая молодая людоедка — и та состоит из двух. Сиамские близнецы. Еще одна — циклоповидная, приземистая «горилла» с руками до земли. Старшая — кособокий горбун.

Стриги-альбиносы с уродливыми телами, ослепляющими белизной и ужасающие кровавыми глазами, испепеляющими лютой ненавистью. Глядят то на меня, то на Ксафана.

— Он мой, — слышу знакомый голос охотницы надо мной. Миг — и остальные стриги уже возле пса. Окружают, неуклюже переваливаясь. Распахнутые пасти неестественно искажаются. Издают протяжные завывания и кривой волной вонзаются удлинившимися, будто шила, зубами в Ксафана, так нашпигованного короткими дротиками, что животина отдаленно напоминает дикобраза.

Заорать не получается. Видать, во мне парализующий яд. Давлюсь от натуги… От безысходности готов рокотать, но и этого не дано — даже немые хрипы тонут внутри. Беззвучные рыдания остаются при мне, но каждая слезинка прожигает дорожки, шрамирует и без того разбитое сердце. Рад только беспамятству — оно не заставляет себя долго ждать. Следом за новым ожогом, пробежавшим по затылку, приходит отключка.

* * *

Поднимаю веки ни с первой попытки. Лежу, уткнувшись лицом в землю. Тужусь пошевелиться — никак. Онемение не проходит, себя не ощущаю, меня точно изрядно опустошили от жизни. Мотнуть головой получается едва ли, а так хочется прогнать помутнение.

Когда, наконец, удается чуть повернуться и сфокусироваться, вновь зажмуриваюсь. Видеть жалобные глаза Ксафана, безвольной тушкой валяющегося неподалеку, к которому как пиявки присосались белотелые демонессы, — до жути неприятно. Будь проклят слух! Лучше бы его отбило, потому что по ушам режет аппетитное чавканье. Аж до тошноты, как назло застрявшей комом в горле, но сделать ничего не могу — сам еще обездвижен.

В том, что нас заловили, словно нерадивых мышей в ловушку, виноват я. Понадеялся на свою прежнюю везучесть и силу — вот и получил. Ладно бы сам угодил, так ведь пса подставил. Валяюсь в стороне, в то время как Ксафана поедают Стриги. От собственной никчемности разгорается ярость. Порываюсь разомкнуть руки и от радости чуть не вою — пальцы начинают двигаться, ощущаю покалывание. Освободиться бы от пут и разбить бутылек. Совсем недавно он ладони «жег», от страха и нетерпения я его чуть не раздавил, а теперь…

— Мм, — протягивает каркающим голосом совершенно лысая коротышка, — лакомые гости попались. — Шипя, со смаком облизывает окровавленную пасть раздвоенным как у змеи языком.