Книга Големикон, страница 94 – Денис Лукьянов

— Это были его големы, Барбарио.

— Что?

— Он отправил своих големов в утиль, чтобы их специально отвезли на кладбище. Мне докладывали о том, что вчера их прибыло больше подсчитанного… Волшебная вещь, слухи, не думаешь?

— Но это не отменяет того факта, что он бесполезный идиот…

— Не отменяет. Но он слишком сильно хочет войны, чтобы оказаться бесполезным, – мэр посмотрел на бледное солнце, прищурившись. Седина в бороде словно замерцала алмазной пыльцой. – К тому же, ярость – прекрасное топливо. Пусть лучше она питает огонь войны.

— Дело твое, – пожал плечами алхимик, глубоко вдохнув щекочущего своим холодком осеннего воздуха с запахом намокшей листвы. – Но знаешь, что бы сказал твой дед? Прости конечно, просто вспомнилось.

Кэйзер не ответил – просто кивнул в знак одобрения. Даже руки не сжал и словно – а может, Барбарио показалось, – улыбнулся.

Алхимик слегка понизил голос и продекламировал:

— Идиоты способны только на идиотизм, – Инкубус подумал и добавил уже авторскую ремарку: – По-моему, фраза на века.

— Как и его тень, – шепнул мэр. – Иногда кажется, что тоже – на века.

Падало небо – небо того мира, который был для Прасфоры надежным подспорьем и всей той землей обетованной, где можно уверенно стоять на ногах, не боясь провалиться в холодные пучины непонимания. Но теперь все вокруг осыпалось, и ладно с ней, с землей, внезапно ставшей зыбким песком – само небо рушилось, огромными плитами осыпалось вниз и разбивалось в отголосках хрусталя, такого хрупкого и недолговечного. Мир разваливался со всех сторон, словно колонны, держащие его, вдруг ослабли, и теперь с грохотом заваливались, поднимая клочья белоснежной удушающей пыли.

Сначала Прасфора бежала, сама не понимая, куда – лишь бы не оставаться на месте, лишь бы вернуться домой поскорее. Как оказалось, бежала она вниз по лестнице – потом, обессилев, нашла темный угол, села, облокотившись о каменную стену, кинув свитер рядом. На девушку накатила неизбежность, противная, как слишком накрахмаленная блузка – Попадамс такие терпеть не могла. Прасфора долго держалась, останавливала саму себя, но все же заплакала.

Ненавидела плакать – слезы тормозили, не давая шагать вперед, а она только и знала, что идти напролом, идти вопреки, плюя на себя, на желания о ощущения: ты должна шагать, ты просто обязана, иначе ты будешь просто ничем – и так не можешь справится с собой, с внешностью, с этой идиотской кухней, а как ты хочешь прийти к мечте по-другому, когда сама по себе – кривой ствол дерева, с зарубками и сучками во всем.

Сначала это убийство драконихи, абсолютная темнота, потом – черепа грифонов, кухня, дядя, а теперь еще и война. Все то, чего Прасфора не понимала, не могла вообразить и боялась, обрело вдруг порочную форму. И ведь ничего не сделать, ведь она, Попадамс, просто песчинка в этих часах, почему-то монотонно черных и бездонных. Крупинка, которая не может обратить события вспять, рушит обещания – прежде всего перед собой, обещания идти, не сдаваться и не плакать. А ведь нарушить обещание самому себе – самое страшное, что только может произойти. Но сил шагать больше не остается, хочется упасть и слиться с общим потоком этого зыбкого, текущего сквозь пальцы гадкой слизью песка, не думать, что правильно, а что – нет.