Книга Ртутные сердца, страница 95 – Денис Лукьянов

Я кладу книгу на стол, заваленный картами, поверх нее – ключ. Хочу рухнуть в постель, чтобы забыться, но вдруг замираю. Разворачиваюсь. Смотрю на книгу и ключ. Ключ и книгу. И действительно все понимаю – до смеха, который невозможно подавить; до смеха, от которого болит горло.

Валентин, Исфахнян, хитрые вы мудрецы! Теперь понятно, что делать. Будто – вновь за эти дни – остается иной выбор.

Я дожидаюсь темноты: хочу полистать книгу странника Валентина, но… боюсь. Не знаю почему – но впервые в жизни меня и не тянет к объяснениям. Наконец, как только восходит луна – небо сегодня на удивление чистое, словно там кто-то хочет досмотреть спектакль, не упустив ни детали, – выхожу из дома, взяв только ключ, книгу Валентина и написанную в свете масляной лампы записку.

Вскоре оказываюсь у лавки моего старого Исфахняна. Оглядываюсь – вдруг кто есть рядом, примет за вора? – отпираю дверь, захожу и, не зажигая масляную лампу на столе, ставлю книгу, само знание в кожаном переплете, на одну из полок: среди трактатов по философии и дамских книжонок. Пусть потеряется, пусть найдет первого читателя случайно – этого ли ты хотел, странник Валентин, об этом ли говорил со старым Исфахняном? Пусть всякий, кто верит в знание Валентина, сможет – как бы тот сказал? – прозреть. Как чудно! Пустить книгу по рукам, надеяться на случай… А может – как хитро?

Закончив, запираю лавку и спешу к дому старого Исфахняна. Свет горит только в паре окон. Интересно, чем они, его бесчисленные дети, невестки и внуки, занимаются: смеются или плачут? Здесь, на пороге у моего учителя – все еще не могу поверить, что погиб он из-за меня, пусть жена его и просила так не думать, – заворачиваю ключ в записку, кладу под дверь, громко стучу и, услышав спешные шаги, убегаю во тьму.

Домой возвращаюсь без сил. Ложусь спать, но сплю плохо – мучают кошмары. Вижу, как одинокий жених, а не его родственницы – Франсуаза говорила мне о его алхимической природе, а может, выдумала все, он просто круглый сирота, найденный дель Иалдом, – дарит моей Софи жемчужное ожерелье, настоящий ошейник, который ей придется носить целый год; вижу, как краснолицые родственники без лиц – откуда они здесь? Нет их ни у сироты, ни у гомункула! – заключают брачный контракт, чтобы устраивать шахматные партии капиталами и, в случае дель Иалда, возможно, самими душами – живыми ли, мертвыми ли; как в богато убранном доме – это не особняк дель Иалда, – окруженный сотнями изысканных сладких угощений, будто при дворе стамбульского султана, этот безликий жених – только улыбка криво нарисована черной краской – дарит моей Софи перстень с огромным бриллиантом-солитером. Бриллиант вдруг мерцает ядовито-зеленым, обращается змеей, жалит Софи, меня, жениха, всех вокруг, и мир сворачивается да одной точки, и кукарекают петухи, и рычит лев, и солнце обжигает мне голову, и…

И я просыпаюсь. Одеваюсь теплее, собираю все оставшиеся деньги. Не беру ничего, кроме пустой сумки и масляной лампы; в последний раз провожу рукой по корешкам любимых книг, сворачиваю и прячу карты, будто когда-нибудь еще смогу ими воспользоваться, и, не поев, не умывшись, только расчесав как следует волосы и последний раз посмотрев в домашнее зеркало – в таких отражение всегда самое прелестное, – ухожу навсегда, заперев дом на ключ. Слышу – что за фантомы! – как плачут отец и матушка. Но не от горя – от счастья.