Книга Ртутные сердца, страница 93 – Денис Лукьянов

Он наконец доходит до открытых вод лагуны. Кладет книгу на доски причала – вслушивается сперва в собственное пение, потом в шум воды, а потом и в крики Валентино. Еще немного, и он настигнет его.

Валентин перестает петь. Кладет руку на книгу. Не сняв одежды, прыгает в холодную воду; плывет, сколько может, подальше от берега, чтобы все выглядело… правдоподобно. Тогда Валентин вспоминает слова, которым три мудреца учили его дольше прочих; слова, поднимающие в небо, дарующие силу джинна-путешественника, проходящего сквозь грани миров. И Валентин произносит их – громко, отчетливо.

Кажется – ничего не вышло. Но сомкнувшаяся над ним чернота подводного царства, этого первородного мира, вдруг сменяется ослепительным светом: сначала белоснежным солнечным, потом алым алхимическим, а после призрачно-голубым. И свет этот несется через звезды, небесные сферы, от эона к эону, до самого верха – или до самого низа? – и ищет все освободившиеся души и потерянную несчитаное время назад мудрость, все еще плачущую о помощи; свет все ярче, ярче, ярче, и вот через него проступает петушиный гребень, и вьются змеиные кольца, и тянутся незримые руки…

А потом звуки сменяются слишком человеческими: смех, ругань, лай собак, детский плач, скрежет телег. Холодно – должно быть, Валентин голый. Улыбается – значит, ему поверят, значит, подумают, что воды похоронили его. Он знает: может открыть глаза и увидеть Стамбул, или Кёльн, или Париж, или Рим, или Милан, или Вену, или любое другое место на земле, куда занесли его волшебные слова и жажда открывать правду о мире. Но просто улыбается и вслепую идет на звуки толпы, зная, что семена – его книги – еще только должны быть посеяны, рано им прорастать; зная, что в каждом городе найдется несчастный возлюбленный или алчный типографщик.

Зная – больше не будет один. И вскоре найдет сердца, бьющиеся в его ритме, а с ними – общий очаг.

Я сижу у воды с книгой Валентина в руках, смотрю на горизонт, не слышу отдаленного шума гуляк и думаю о русалках: к чему противиться тварям всех мастей, когда они стали частью твоей жизни, когда ты не победил колдовство наукой, а он, немой странник, победил простой хитростью, достойной золотоволосого авантюриста из очередного дешевого романа, а не стамбульского мудреца? Пугая меня, в детстве отец рассказывал семейную легенду о деде, художнике-любителе: как его на старости лет повлекло к воде, и каждую ночь он выходил из дома, не боясь ни пьяниц, ни воров, ни убийц, и садился у моря – может, там же, где сижу теперь я, – и часами рисовал. Возвращался наутро – довольный, с сонными глазами и незаконченным полотном. И день за днем картина становилась отчетливей – проглядывал силуэт девушки, вылезавшей прямо из воды, и дед твердил: эта молодая особа – его муза, она поет сладкие песни и объясняет, как запечатлеть мельчайшие колебания волн; она, русалка, так и утащила его на дно, заканчивал отец, соблазнила обещаниями вечной любви и сгубила вместе с картиной – не нашли ни холста, ни тела. Каждый раз, слыша эту историю в детстве, я старался обходить большую воду – вдруг утащат и меня, а я даже не смогу защититься? А теперь мне хочется верить, что странника Валентина тоже соблазнила одна из русалок, давно поющая ему. Как могу говорить такое! Но… это принять проще, чем доводы разума; чем неопровержимый факт – нет, нет, пусть лучше будет русалка! Ведь Валентин так ничего и не объяснил: ни об эликсире, оказавшемся то ли настоящим, то ли поддельным, то ли поддельно-настоящим, ни о своем опоздании, ни о книге, так им желаемой, а теперь оставленной здесь, на берегу.