Книга Ртутные сердца, страница 65 – Денис Лукьянов

Когда он помогал хоронить моих родителей – я, беспомощный, как и сейчас, не обросший шерстью звереныш, только рыдал, – то вновь созвал всю семью, и они, Исфахняны, решали вопросы денежные, бумажные; они помогали с гробами, с отпеванием, с посетителями отца, сперва поплакавшими, но после вспомнившими о неоконченных делах. И тогда мой старый учитель сказал – прямо после отпевания, когда я пустыми глазами всматривался в фигуры святых и мучеников; сказал, что правда – в смерти.

Но он никогда не сказал бы, что в смерти – жизнь и радость.

— Расскажите, – я стою, почти не шевелясь, все еще смотрю в лицо учителя, будто он вот-вот сам поведает все мне, заспорит, и мы заведем беседу о философии и науке, о свете и первоначалах, о движении и о природе души, и беседа эта окажется целительной, поможет ему встать на ноги, а мне собраться с силами, – что случилось? Как это было?

— Ему просто стало плохо. – Жена старого Исфахняна вновь ополаскивает руки, умывает лицо над медным тазом, вытирает пестрым полотенцем, лежащим рядом. – Так он сказал всем нам, когда мы окружили его. Сказал, что просто надо полежать, а потом попросил одну меня остаться рядом – и все рассказал. Про вас, Валентино, про эту свадьбу и про… ох, нет, я не должна вам говорить, но я…

Она тяжело вздыхает. Утирает слезы красивым платком – кажется, мой старый Исфахнян рассказывал, как случайно увидел на рынке и решил подарить, ведь пестрые узоры показались значимыми, напомнили чем-то о пережитых вместе радостях и горестях.

— Нет, я нарушу еще одну его волю, Валентино, и скажу вам. Его отравили…

— Но что за яд, от которого чернеют губы? – я не выдерживаю, перебиваю. Зачем трачу время на слова? И так уже знаю ответ. Догадываюсь.

— Его отравил Игнацио дель Иалд, – заканчивает она. – Он сам рассказал мне это. И просил не говорить вам, Валентино. Но я подумала… Стойте, куда вы? Не наделайте глупостей, ох, Валентино!

Я отворачиваюсь от кровати, лишь заслышав первые буквы имени этого отвратительного колдуна, губителя всего прекрасного и дорогого мне. Останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы ответить напуганной жене старого Исфахняна:

— Как «куда»? – даже не задумываюсь о словах. Они нашлись сами собой. – Бороться с колдовством. Слишком много его в нашей жизни. И слишком мало в ней стало света.

Я миную толпу шумных родственников, успеваю потрепать по кудрявым волосам Ачика, даже улыбнуться ему, но на улице вновь забываю о городе настоящем и окунаюсь в город прошлого: слышу слова учителя, сказанные однажды отцу, как всегда веселому, но задумчивому в разговорах со старым Исфахняном. Тогда я, думая, что узнаю больше о себе и других, часто подслушивал их беседы после уроков, притаившись под дверью отцовского кабинета, где теперь сам сижу в свете масляной лампы. Отец спрашивал о моих успехах, а старый Исфахнян, вопреки моим ожиданиям, смеялся и говорил: «Он весьма уперт, ваш Валентино, и пусть это не идет ему на пользу сейчас, когда он не готов менять ошибочные суждения и представления о мире, потом, стоит ему чуть подрасти и подучиться, и он свернет горы, потому что не остановится на полпути – это ли не качество настоящего ученого или поэта?» Отец смеялся в ответ, хвалил старого Исфахняна за его чудесные уроки и славные речи. Потом, в последние месяцы перед смертью, он признавался, что тоже порой слушал наши беседы краем уха. И никогда не рассказывал о происходившем за дверями кабинета мне. А я морщился, слыша о поэтах, и наполнялся необъяснимым теплом, когда старый Исфахнян сравнивал мою упертость – которой я, впрочем, тогда не ощущал – с истинной ученостью; лелеял надежды, что так и будет и наши маленькие споры в окружении книжных шкафов перерастут в мои споры со всем миром: в новых теориях, переписках, книгах и университетских выступлениях. Тогда я хотел с этим миром бороться. А теперь хочу примириться с ним, неумолимо толкающим меня в колдовское болото, откуда нет выхода – оно утягивает все глубже, и, кажется, я так увяз, что никто не сможет подать спасительной дубовой ветви: слишком слаба будет моя хватка, и мир алхимиков, магов, шарлатанов и отравителей с хищным бульканьем поглотит меня, похоронит на самом дне; сперва – душу, потом – тело.