Книга Ртутные сердца, страница 60 – Денис Лукьянов

Валентино вдруг замолкает. Опускает руку с подсвечником.

— Ачик? – спрашивает удивленно.

Валентин выглядывает в дверной проем: видит кудрявого мальчика, беспокойно переминающегося с ноги на ногу. Глаза красные. Заплаканные?

— Ачик, ты что, плакал? – Валентино, не выпуская подсвечника, опускается на колени, вытирает глаза мальчика. Треплет по волосам. – Ну-ну, Ачик, скажи, что случилось?

Тот молча обнимает Валентино. Когда он выпрямляется и приглашает мальчика в дом, тот наконец-то говорит – вполголоса, но Валентину слышно; как и всегда – слышно правду против его воли.

— Синьор Валентино, меня отправила к вам бабушка… – Пауза. Растерянный взгляд. – Синьор Валентино, дедушка… умер.

Подсвечник падает на пол. Звон оглушает. С таким звуком разрушаются надежды. Валентин надеялся, что последний раз слышал его, покидая трех старцев; но всё – спираль, затянутая демиургом в тугой узел, и не развязать ее без волшебных уловок; всё – тюрьма; всё – странствия.

Всё – бьющиеся ртутные сердца, отравляющие парами осколков.

Что это было?

Помню только, как обожглась о пламя свечи, выронив остатки конверта, переданного моей верной Франсуазой, и как уставилась на собственное отражение. Потянулась к зеркалу – я ли смотрела на себя или какая-то холодная утопленница? – но побоялась, что стекло растает, как лед от пламени, все еще, казалось, трепыхавшегося на кончиках пальцев. Отдернула ладонь. Усмехнулась собственным мыслям. Как похожи на стихи! На стихи… Я успела разлюбить их? Почему еще недавно наслаждалась строгостью реальных форм больше, чем неуловимыми образами? Почему рассматривала картины, купленные отцом, в поисках изъянов, а не ради того, чтобы раствориться в цветах и найти в глазах портретов, выписанных так правдоподобно, ответы на терзающие ум вопросы?

Не помню. Теперь стою, всматриваясь в отражение, поднимая то правую руку – обожженные пальцы щиплет, – то левую, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, и слежу, так ли поведет себя зеркальный двойник. Он не подводит. Почему тогда глаза его – не мои? Печальные, холодные – а, нет, вот и они оттаивают! Но отчего тогда я не слышу ударов собственного сердца? Кладу руку на грудь. Отражение повторяет. Ничего не чувствую. Быть может, я умерла? Быть может…

Нет, сердце бьется. Но ему чего-то не хватает – как букетов из роз, тюльпанов, ирисов и полевых ромашек картинам, заполняющим наш дом; слишком грустны смотрящие с полотен прекрасные девы и кавалеры, хочется подарить им цветы или книги – пусть вспомнят, что такое любовь, пусть вернут себе радости жизни, запоют серенады.

Любовь. Вот чего не хватает, наконец понимаю. Любви. Какое знакомое и чуждое слово. Смогу ли произнести его? Пробую, наблюдаю за отражением. Поначалу губы отказываются шевелиться. Потом получается глупый стон. И, наконец, говорю вслух, неуверенно, словно впервые в жизни: «Любовь». И тут – подслушивала за дверью, как и всегда? – в комнату врывается Франсуаза. Обнимает меня, плачет, щебечет быстро-быстро, как встревоженная одиночеством птенцов птица, – должна ли я понимать этот язык? Должно ли мое отражение? Постепенно начинаю разбирать слова, она жалеет меня, сквозь слезы говорит: «Вы наконец-то вернулись, я уж боялась, что ничего не получится и фокус окажется пустой обманкой, ах, синьор Валентино, какой молодец, помните ли вы синьора Валентино, пожалуйста, улыбнитесь, дайте мне посмотреть на ваш палец, вы обожглись, нужно скорее обработать рану и потушить свечу, скорее потушить свечу…»