Женя указал на цветные закладки:
— И подобных случаев вон сколько! Понятно, что студенты вряд ли могли много платить за молчание: какие-то копейки и безделушки. Но Хранитель брал все, что давали. Скорее всего, был из нищей семьи, как и сотни тысяч белорусов в те годы.
Михей замахал руками:
— Стоп! Не понимаю. Про сына-пьяницу могли ведь услышать и другие студенты во время заседания их клуба. Какая это тогда тайна?
Женя кивнул Михею и Виджае:
— Слушайте!
«23 сентября 1995 года.
Честное слово, меня скоро исключат из колледжа за пропуски пар, и тогда мир не получит великого монстролога. Надеюсь, этого не случится. Сегодня у меня началась жуткая «аллергия» на семинаре по летающим иноморфам, которая плавно перетекла на перемену и следующую лекцию. Я просто знал, что Сенкова хотела поговорить с Агатой Вениаминовной наедине, так что я хорошо изучил ее расписание и нашел несколько форточек. На перемене я спрятался за стеллажами. Правда, мне потом пришлось сидеть в библиотеке полтора часа, но зато удача улыбнулась мне.
Сенкова и Агата Вениаминовна болтали про всякую хрень. Я узнал, сколько у перекупщиков стоят колготки, как сделать икру из баклажанов, как очистить духовку. Дошло до того, что я от скуки начал читать Лермонтова. И вот началось. Сенкова всхлипнула. Я выглянул из-за стеллажа. Она, обычно с прямой, как палка, спиной и с высоко поднятым подбородком, как-то вся скукожилась, будто старый башмак, и захныкала. Это уже стало интересно!
– Танечка, что случилось? – Агата Вениаминовна придвинулась к Сенковой и приобняла ее за плечи. Они сидели на лавке, обтянутой искусственной кожей, и казались слипшимися пельмешками.
– Агата, мне не с кем поделиться своим горем.
Я увидел, как библиотекарша побежала к двери и закрыла ее изнутри на замок. Затем налила в стакан воды и понесла Сенковой.
– Ой, Танечка, что у тебя случилось? Сын? В нем дело? Извини, что я прямо спрашиваю. Просто он раньше часто встречал тебя после работы. Но с месяца апреля я его не видела.
Сенкова заголосила и начала кутаться в свой клетчатый жакет, хотя в библиотеке было душно. На несколько дней, кстати, в Минск вернулось бабье лето.
– Потому что он сидит в тюрьме за разбой.
Агата Вениаминовна так громко ахнула, что заколыхались занавески на окнах:
– Что ты такое говоришь?!
– Это кошмар какой-то. Иногда я думаю, что сплю и никак не могу проснуться. Ты же помнишь, как я упахивалась на работе. Отметки у Вани были так себе, а он мечтал стать врачом. Я коллег просила, чтобы они с ним занимались перед поступлением. Денег лишних не было, так что я мыла подъезды в соседних домах по ночам. А знаешь, почему по ночам?
Агата Вениаминовна тяжело вздохнула:
– Конечно, понимаю. Преподаватель престижного колледжа, и вдруг – поломойка.
– Так и есть. Первый курс еще кое-как сын учился, а на втором связался с плохой компанией и запил по-черному. А на третьем – исключили. А там пошло-поехало. Разбой – и тюрьма. Я никому из коллег не сказала об этом. Стыдно, ой как стыдно. Столько воспитала студентов, а сына не смогла.
– Танечка, милая, ты сделала все, что было в твоих силах, для Вани. Но ответственность за собственные поступки лежит исключительно на нем.
– Я знаю, но так больно. Как же больно! Прошу тебя, Агата, только никому не говори. Такого позора я не вынесу. Ни слова. Никому и никогда. Поделилась с тобой, потому что держать все это в себе просто невыносимо.
Дальше я потерял интерес. Все самое главное уже услышал. Тем более они стали приводить себя в порядок – до звонка оставалось всего ничего. Я же дождусь перемены и скопления студентов, так и улизну под шумок.
