Книга Зима на Полынной улице, страница 57 – Денис Лукьянов, Татьяна Лакизюк, Анастасия Райнер, и др.

Ты вновь встаешь и жалеешь, что нет у тебя для женщины ни слов утешения, ни денег. Ты ничего не отвечаешь, просто шагаешь дальше, понимая наконец, отчего эта деревня так печальна, отчего человек так несчастен.

Ты сам – предатель. Теперь ты вспоминаешь. Пытаешься взмахнуть крыльями, но вспоминаешь, что лишился их. Вопрошаешь его: за что?

И безвременье стелется под твоими ногами, шагать по нему – все равно что идти по тонкому льду озера; откуда эти образы в твоей голове, почему ты помнишь их, почему тебе то жарко, то холодно? Вдруг тебя одолевает страх смерти. Она дышит тебе в лицо, но дыхание ее вовсе не смрад разложившихся тел, а свежесть морской бесконечности, аромат новой жизни. Не в силах продолжить путь, ты останавливаешься, осматриваешься. Где же ты? Это город из стекла и бетона, сплошь обвешанный гирляндами; город спит, лишь мерцают красным-желтым-зеленым сломанные светофоры. Сломались ли они из-за тебя? Ты не знаешь, но идешь по пустынным асфальтированным дорогам и наконец замечаешь скамейку, на которой сидит старик, играет в шахматы сам с собой. Ты садишься рядом и видишь – даже шахматы не слушаются его, фигурки валятся под напором штормового ветра. Ты чувствуешь, что старик этот абсолютно одинок. Как и ты. И ты вопрошаешь: почему он так одинок?

Твой вопрос оказывается услышанным. Ты видишь, как старик в одной руке крутит черного ферзя, другой опирается на трость с пуделем-набалдашником – почему она кажется тебе знакомой? – и еле-еле шевелит губами, чуть шепелявит, зажевывает слова. И ты слушаешь рассказ старика.

— Сынок, посиди с дедушкой немного, сделай доброе дело, совсем никого у старика не осталось. Прости, сынок, если я слишком по-старчески бурчу, такая уж у нас, стариков, доля – бурчать да поучать, не пойми меня неправильно. Вижу, что ты уже долго путешествуешь, – из каких краев к нам, а, сынок? Ладно, не хочешь, не отвечай, просто послушай старика и сыграй с ним в шахматы, если не лениво. Если лениво – просто дай старому выговориться. Я уже не помню, сколько времени прошло, сынок, будто это было в прошлой жизни, но когда-то у меня родился внук: я сидел с ним, годовалым, пока родителей по ночам вызывали на работу спасать жизни в немытых коридорах городской больницы или пока они позволяли себе свободный от хлопот вечер в театре; я собирал с ним конструктор, мы ходили в зоопарк, когда он чуть подрос, а после, на его двенадцатый день рождения, ходили в парк аттракционов. Он так просился на американские горки, мой внучок – прости, сынок, не хочу называть его имя, – а в итоге так испугался, что не пошел, зато я чувствовал себя таким молодым, таким бодрым! Твой ход. Не хочешь? Ладно, сынок, прости, думал, вдруг все же решишь сыграть со стариком. Я забирал внучка из школы, когда тот был маленьким, и подкидывал ему карманные деньги из пенсии на всякие гадости – пусть даже сигареты, черт с ним, сам курил по молодости, – когда он подрос. Я не думал, сынок, что так бывает, но мы не ругались, не ссорились, это была настоящая сказка. Тогда-то я и ослеп – нет, как видишь, не буквально. Я ослеп душой и чувствами, не заметил, как быстро пролетело время, как мой внучок поступил в институт – с первой стипендии за отличную сессию он принес нам апельсины и торт. Помню, как мы ругали его, как призывали больше не тратить его копеечный заработок на подарки. И вот уже добрался до второго курса… А потому, когда он пришел ко мне весь в слезах, когда обнял так крепко, как никогда до этого, и рассказал о своей девушке, попавшей в аварию, как некогда Фрида Кало, – он учился на художественном, всегда любил между делом вставить одно-два громких имени и красных словца, – и что ей не хватает денег на лечение, – я отдал ему все свои сбережения, которые хранил в банке из-под печенья за комодом и в потайном кармашке старой шторы, и даже не заметил, как внучок вдруг перестал плакать, обнял меня еще крепче и ушел, аккуратно прикрыв за собой дверь. А потом, сынок, я включил но- вости и чуть не отдал богу душу – не знаю, почему и зачем я остался жив в тот день. В новостях говорили о моем внучке: пьяный и обкуренный – прости, сынок, за такие слова, – после клуба он сел на мотоцикл с той самой девушкой – мы подарили ему на совершеннолетие – и насмерть разбился на скоростном шоссе, так, что лица было не узнать. И теперь я сижу здесь, как живой мертвец, и играю в шахматы сам с собой, и даже ты, сынок, не желаешь присоединиться ко мне…