Книга Шёпот берёз, страница 94 – Елизавета Дворецкая, Ирина Невская, Александр Егоров, и др.

Налились зелёным соком ольховые серёжки, разрослось по полям разнотравье, проснулись мары^[9] в полесских топях. Голодные, отдохнувшие после долгой зимы, они выглядывали из-за осоковых зарослей, ища, кого бы сманить к краю болота. А меж тем только-только отпраздновали Троицу, да так, что в ушах до сих пор звенели церковные колокола. Жаль, этот звон не мог испугать проснувшихся мертвяков – лезли они, проклятые, из ельников и оврагов, кликали у Горыни-реки, появлялись у перелесков и посреди полей.

Купались русалки в солнечных лучах, бродили мавки в чащах, голосили потерчата. Не отставали от них и неразумные упыри, что нет-нет да подвывали за околицей Луговцов. Оттого и всякий добрый человек запирался вечерами, рассыпал у порога соцветья полыни и держал детей рядышком, раз за разом повторяя: «За двор – ни-ни!»

Днём же вовсю готовились к русальной неделе: украшали венками берёзы, лили под них побольше квасу, клали – кто что мог. Одни приносили ленты, другие – угощения, третьи бросали звенящие бусы, хохоча по-навьи. Так и жили, меж весельем и страхом, то к красному углу припадая, то молодые листья в венок вплетая. Задорно, славно – аж до первого упыриного воя под оплетнем, до первой русальей песни после сумерек, до первого взгляда мавки, пламенного, полного невиданной страсти. Поговаривали, будто один такой взгляд мог душу наизнанку вывернуть – и пропадёт она, станет блуждать меж полей и чащ, выть от тоски, кликать мавку, пока та не явится и не утащит её в лесные недра, на радость всей нечисти, жадной до людской крови.

Но то так, присказка. В Луговцах о многом попусту болтают, лишь бы тоску с порога прогнать и себя потешить.

Ганна оглядела заготовленные ленты, пироги и яйца, белоснежную рубаху с червонным шитьём – и наконец облегчённо вздохнула. Тяжко нынче за двор ходить, травы собирать и в поле трудиться, только что тут сделаешь? Припасённое зерно заканчивается, а первые всходы ещё не поспели – только и остаётся, что сорняки собирать и жито заговаривать, чтоб мать – черна-земля разродилась поскорее.

А за двором-то – Мавчин Великдень. Недаром мавки и русалки распевались так, что аж сердце кровью обливалось, ком горло резал – и так хотелось выскочить навстречу непроглядной ночи, побежать босиком, топча молодые побеги, туда, к серебристой Горыни, к ельникам, где и солнца-то не видать день ото дня. Но нельзя, нельзя ведь, иначе домой не воротишься!

Как ходила рвать полынь и ромашку для венка, так оставляла дары на пнях, а прежде помолилась, чтобы наверняка не забрали. И не одна, а с сёстрами, что тоже кумушек-подружек себе присмотрели. А теперь-то пришла пора совсем уж покумиться у берега Горыни, пока солнце не расплескало закатный сок по небесному полотну.

Завернула Ганна дары, угощения и травы в узелок, поправила тёмную косу и накинула сверху багряный платок, что отец привозил с ярмарки прошлой весной. Ещё раз перекрестилась на удачу – и шагнула через порог, в гурьбу сестричек, что уже вились по двору.

— Ну, с богом! – бросила ещё раз, прежде чем ступить за оплетень.

Луговицы наливались зелёно-белым: расстилалась покрывалом трава, распускались цветы на яблонях и вишнях. Несло от них сладким дурманом, что кружил голову. Не зря на вечорницах хлопцы и девки к окнам льнули, а через миг миловались, забывая про остальных. И Ганна желала прильнуть к веточке, потрогать нежные лепестки – и вплести цветок-другой в пряди, на радость себе.