Книга Русалочье солнце, страница 70 – Рина Солнцева

Неласково встретил отец Влас Данилу, не рад был ему. Всё косил глазом настороженно, будто боялся чего.

— Зачем тебе, отец Влас, Любаша моя?

Выпучил отец Влас очи свои угольные, заморгал часто-часто. Попятился священник, чуть на рясу не наступил, да чего Данилу-то бояться? Не с кулаками парень пришёл, с миром. И голосом молвил спокойным, и на рожон не лез, а отец Влас разве что в угол со страху не забился, очи так и бегают.

— Хочу узнать, зачем мать надоумил, чтоб Любашу к тебе в услугу отправить? Слыхал я, что для усмирения гордыни так делают. Да и для тех, кто в монастырь уйти желает, от мирского отречься, это тоже награда – в церкви прислуживать, порядок в Божьем доме держать. А девке на выданье то зачем? Подумают, что больна чем али грешна сильно, женихи все отвернутся, останется одна навечно. А она уж больно замуж хочет, всё сватов ждёт. Не до церкви ей сейчас.

Простодушно спрашивал Данила, без злобы. Почуял то отец Влас, перестал сторониться да пятиться.

— Пойдём-ка с тобой, молодец, во двор. Там и поговорим, а то душно тут, накашеварено. И не слышу я тебя за бряцаньем горшков, а разговор вести надо так, чтоб не мешало нам ничего.

И то правда, попадья-то, Варвара, сидит да уши греет, но совсем не от печного жара. Сидит Варвара дома, никуда не выходит, а потому хочется ей новостей больше да сплетен. Повела круглым ликом в сторону отца Власа, посмотрела строго: о чём это таком парень говорит?

А поп парня под локоток схватил да вывел на двор. Оглянулся по сторонам, будто боялся, что подслушает кто слова его, да молвил голосом приглушённым:

— То для пользы сестры твоей неразумной. Жаловалась мне мать твоя, что вот-вот пойдёт Люба ваша не по той дороге: у бабки-знахарки колдовству учится, травы да коренья колдовские собирает. Ещё и тряпки в голове одни, сережки с бусами. Разве сам-то не хочешь, чтобы стала она для матери отрадой да подмогой, а не тетёшкой деревенской? Всё к тому-то и идёт.

Аж задохнулся Данила. Его сестрицу-ангелицу, домовитую и старательную, чистую и нежную, да такими-то словами! Сжались у Данилы кулаки, не мог того не увидеть отец Влас, аж отступил к крыльцу, вот-вот, подобрав рясу, сбежит.

— Ты, поп, говори, да не заговаривайся. Рук у тебя рабочих много, всё в доме спорится. А нам и наймичек не надо: всё Любаша делает, всё у неё справно. Мать так разве что ходит да ругает, что то забыла да это, а сама ни к чему не притрагивается, всё Любаша справляет. И колдовству она не учится у бабки, Матрёна наша не ведьма. Да, собирает травки, отвары варит от болей да кровей, да разве грех то? Не нужно сестре моей никаких наказаний, не нужно искуплений. Не настолько она грешна, чтоб жизнь её рушить да на иной путь наставлять.

— Не знаешь ты, парень, что говоришь. Я твоей сестры исповедник, духовник её, мне решать, куда её вести и к чему. Не твоего то ума дела.

Потемнело у Данилы в глазах, шагнул он вперёд, грудью широкой навалился на отца Власа:

— Ты моё слово запомни, поп. Я коль узнаю, что лапы ты свои грязные к сестрице моей тянешь, так я ни одной кости целой тебе не оставлю. Имя твоё ещё долго трепать будут не только в Покровке да Антоновке, по всему свету белому. В епархию доеду, кому надо доложу, денег дам, коль потребуется – с землёй тебя смешают, в скит завалящий отправят. Уж я-то знаю, как чернорясые до юниц охочи, слыхивал. Только увижу, так на порог явлюсь.