Книга Русалочье солнце, страница 47 – Рина Солнцева

Не давали девице спать и тревожные мысли, страхи жуткие: всё казалось ей, утром выйдет она из дома за водой, а навстречу ей пройдётся по улице Савелий, будет за ручку держать деву, что Любаши во стократ умнее, прилежнее и прекраснее. Женой при всех назовёт, станет глядеть той в очи лазоревые, целовать уста алые. Вот тогда-то Любаше только одна дорога – в монастырь, не будет для неё больше жизни иной. Да только как о таком на исповеди рассказать?

Оттого и заснула девица лишь под утро, сон был её чуток, будто у птахи на ветке. Снилось ей, что идёт она по бережку на излучине, той самой, где бусы в воду обронила. Глядь – средь зарослей ракитника стоит парень молодой, в рубахе лённой, браной – всё птицы да звери вышиты на рубахе той, но сплошь нитью чёрной. Спиной тот молодец стоит, не видать лица, да кудри у него цвета коры дубовой, золотом в закатном солнышке отливают – словно Савелия кудри. Подошла к нему Любаша поближе, уж окликнуть хотела, да повернулся резко молодец тот, воззрился на девицу, руки выпростал да к себе притянул. А то и не Савелий – волчья морда у ночного того гостя, будто у псоглавца или волколака, глаза лишь человечьи, чёрные, как смоль. Завыл тот голосом громким, пронзительным, схватил Любашу за горло тонкое и понёс в тёмный лес, потащил по мураве окровавленной. Проснулась Любаша в слезах, горло саднило, словно от крика. Солнце ещё и не встало, темень смотрела из всех щелей. Страшно от того стало Любаше, пошла к бабушке Матрёне. Долго-долго та гладила её по волосам, слёзки утирала, шептала на ушко, что глупости всё те гадания, что просто волков Любаша боится, да с кем не бывает. Но сама девица чуяла, что быть беде, не снятся в ночь гадания такие сны ни с того, ни с сего. Может, злобен Савелий на самом деле, станет жену свою бить, горькую пить? Или желает девица за Савелия выйти, да только вместо него будет у неё мужем зверь свирепый, жалости не знающий?

Застыла Любаша в мыслях своих посреди церкви, всё сон вспоминает, овладела ею дрёма наяву. Отец Влас подошёл к девушке поближе, та, очнувшись, отшатнулась в сторону алтаря, будто как раз к нему идти и хотела. Алтарь и диаконские двери были затворены, свет едва-едва рассеивал мрак, что после утренней, залитой солнцем улицы, казался зловещим и особенно густым. Любаша посмотрела вверх, на образа на алтаре. Они смотрели осуждающе, заглядывали прямо в душу, не было в них привычных святым мягкости и благолепия. Чёрные провалы глаз, тёмная кожа, угрожающе поднятые пальцы – сами святые были недовольны Любашей, тем, как она жила, что думала, что творила.

Сжалась душа у Любушки, пальчики помертвели, схлынули краски с лица. Дурно стало от запаха ладана, проникает он в нутро, жжёт горло. Может, и вправду грешна она настолько, что уж и в доме Божьем дурно ей становится?

— Сказывала матерь твоя, что празднословие – главный твой грех да леность. Что коль посылает она тебя по воду, так можешь ты долго стоять да баять с товарками, о делах забыв. Что по дому матери подмоги нет от тебя.

— Грешна, батюшка, – подтвердила Любаша, – часто со Стешкой, подругой моей, стоим у колодца или на улице и долго говорим. А в избе всегда горазда помочь да убрать, люблю я то дело.

— А о чём говорите со Стешкой той? – сузил глаза отец Влас, посмотрел с прищуром на Любашу, страшно стало. – Об украшательствах телесных? Подруг за спиной хулите? Или о парнях пригожих мечтаете?